Страница 31 из 64
Глава 16.
Мы молча шли по заросшим дорожкам. Герцог чуть впереди, я — рядом, стараясь не отставать и не наступать на длинные плети дикого плюща, что стелились под ногами. Сад оказался гораздо больше, чем я себе представляла. Когда-то, судя по всему, он был настоящим произведением искусства — аккуратные аллеи, подстриженные кусты, цветники, разбитые с безупречным вкусом. Теперь же все пришло в запустение. Дорожки заросли травой, кусты превратились в бесформенные заросли, а клумбы, где когда-то буйствовали краски, теперь пестрели лишь редкими островками полевых цветов.
Я рассматривала все это с любопытством, но молчала, не решаясь нарушить тишину. Герцог тоже не спешил начинать разговор. Он шел, глядя себе под ноги, и, казалось, был погружен в какие-то свои, далекие мысли. Я уже начала думать, что вся прогулка пройдет в этом тягучем, неловком молчании, как вдруг он все же заговорил.
— Здесь раньше были розы, — тихо сказал мужчина, останавливаясь у особенно запущенной клумбы. — Целая аллея роз. Мама их очень любила.
Я замерла, боясь спугнуть его внезапную откровенность. Герцог смотрел на спутанные стебли шиповника, пробивавшиеся сквозь сорную траву.
— Она сама за ними ухаживала, — продолжил он после паузы. — Говорила, что это единственное место, где она могла побыть одна и подумать, а мы, дети, постоянно ее находили. — Уголки его губ дрогнули в почти незаметном движении, которое можно было принять за тень улыбки. — Особенно близнецы. Они вечно прятались здесь, когда играли в прятки.
Я представила эту картину: маленькие Амелия и Артур, хохочущие, прячущиеся среди роз, прекрасная женщина, делающая вид, что сердится, а на самом деле с трудом сдерживающая улыбку... Сердце сжалось от острой, щемящей грусти.
— Должно быть, здесь было чудесно, — тихо сказала я.
Герцог кивнул.
— Да, очень. По праздникам мы накрывали столы вон там, — он указал рукой в сторону небольшой каменной площадки, окруженной полуразрушенной колоннадой. — Приезжали гости из столицы, играла музыка, мама танцевала с отцом... — Он замолчал, и его лицо снова стало непроницаемым. — Это было давно.
Мы пошли дальше. Я чувствовала, что каждое слово давалось Эдгару с трудом, что он не привык говорить о прошлом, не привык делиться воспоминаниями, но что-то заставляло его продолжать. Может быть, само место, может быть, то, что я просто молча шла рядом и слушала, не задавая лишних вопросов, не пытаясь его разжалобить или выведать подробности.
— А вы? — спросил он вдруг, останавливаясь и поворачиваясь ко мне. — У вас есть сад?
Вопрос застал меня врасплох. Я на мгновение задумалась, а потом улыбнулась:
— У нас маленький дворик позади дома. Мама выращивает там зелень и овощи, а отец посадил несколько яблонь. Говорит, что настоящий мужчина должен посадить дерево, даже если у него всего лишь маленький клочок земли.
Мужчина слушал внимательно, и в его глазах мелькало что-то похожее на интерес.
— И яблони плодоносят?
— Каждую осень. Мы с сестрой собираем яблоки, а Милли, наша кухарка, печет пироги, — я вздохнула. — Сара всегда ворует плоды прямо с дерева, хотя мама ее ругает, а та смеется и говорит, что так они слаще всего.
Герцог смотрел на меня, и, казалось, пытался представить эту картину — маленький домик, яблоневый сад, двух девчонок, ворующих яблоки.
— Звучит прекрасно, — сказал он тихо.
Мы снова двинулись дальше. Тропинка привела к небольшому пруду. Над водой жужжали стрекозы, где-то в кустах заливалась птица. Мужчина остановился на мостике, перекинутом через воду, и долго смотрел на темную, неподвижную гладь.
— Ваша светлость, — начала я осторожно, понимая, что задаю вопрос, на который, возможно, не получу ответа. — Можно спросить вас кое о чем?
Он повернул голову, и на лице промелькнула тень настороженности, но он кивнул.
— Почему вы стали затворником? — выпалила я и тут же прикусила губу. Слишком прямо, слишком грубо.
Герцог замер. Долго молчал, глядя куда-то в сторону, и я уже пожалела о своем вопросе, но он вдруг заговорил.
— Сначала... у меня просто не было сил, — его голос звучал глухо, ровно, без эмоций, но в этом чувствовалось такое напряжение, что у меня по коже побежали мурашки. — Я смотрел на эти стены, на эти коридоры и видел только то, чего больше нет. Голоса, смех, шаги... Все это осталось в прошлом, а настоящее было пустым и холодным. Я не мог заставить себя выйти, не мог смотреть на людей, которые глядели на меня с жалостью или страхом.
Он замолчал, перевел дыхание.
— А потом... ушел Уильям, мой старший брат. — При этих словах его голос дрогнул впервые за все время. — Для меня... это стало еще одной потерей и, может быть, самой страшной, потому что он ушел сам. Просто... исчез.
Я смотрела на него и пыталась совладать с собой. Эдгар де Валькур стоял на этом мостике, такой прямой, такой напряженный, и говорил о том, что держал в себе все эти годы.
— После этого мне стало... все равно, — продолжил он. — На себя, на замок, на людей, на их разговоры. Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое, чтобы никто не трогал, не жалел, не смотрел с этим дурацким сочувствием. Я просто хотел... дожить.
Последние слова упали в тишину.
— Люди, конечно, начали говорить, — добавил он с горькой усмешкой. — Что я не в себе, что сошел с ума от горя, что по ночам по замку бродит призрак, а не человек. — Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень той самой пустоты, которая была в начале. — Может быть, они правы, может быть, я действительно... не в себе.
Мне стало дурно. Не от страха, а от того, что он говорил это так спокойно, так буднично, словно речь шла о чем-то обыденном, вроде погоды за окном.
— Ваша светлость... — начала я, но мужчина перебил меня.
— Я не хочу вас пугать, мисс Уизерстон. — Он отвернулся и снова уставился на воду. — Я просто говорю, как есть. Мне правда стало все равно. На все. Я просто жду, когда смогу уйти и... быть с ними.
Сердце сжалось от боли. Я смотрела на его острый и бледный профиль и понимала, что он говорил это совершенно искренне. Он действительно не видел смысла в своей жизни, действительно считал, что его место там, с погибшей семьей. Мне захотелось схватить его за руку, встряхнуть, заставить посмотреть на меня, сказать что-то такое, что пробило бы эту броню безнадежности, но я понимала, что слова тут бессильны. По крайней мере, сейчас.
Я глубоко вздохнула, прогоняя подступившие слезы, и решила перевести разговор на то, что могло отвлечь его от этого мрака хоть ненадолго.