Страница 7 из 130
4 Вдребезги
Перенос прошел гладко.
Доктор Ахтар с помощью катетера и легкого потока воздуха ввела два прошедших генетический скрининг эмбриона — одного мальчика и одну девочку — в матку Валери, велела ей посидеть час с приподнятыми ногами, а затем отправила её домой два дня заниматься абсолютно ничем.
— В этот раз всё получится, — с воодушевлением сказала медсестра, которая ни разу не видела медицинскую карту Николь, пока везла одурманенную валиумом Валери через парковку в инвалидном кресле.
И Николь, уже готовая скептически поморщиться, этого не сделала.
Вместо этого она решила поверить. Решила позволить себе забыть слова врача после того, как вторая попытка переноса у Валери закончилась неудачей. Что она не знает, почему эмбрионы Николь и Гейба не приживаются, но как врач она обязана из этических соображений сказать им, что пора остановиться. Что, возможно, пришло время рассмотреть другие варианты.
Но Николь и Гейб не привыкли принимать отказ.
Когда они узнали, что единственные жизнеспособные эмбрионы из последнего цикла Николь получили низкие оценки, они решили пойти ва-банк — перенести сразу оба.
И поэтому Николь — окрылённая надеждой и переполненная верой — отвезла Валери домой, устроила её поудобнее перед очередным сезоном сериала «Скандал», осторожно обняла Валери и отправилась в аэропорт, чтобы улететь из Вирджинии более ранним рейсом. Тем более что к середине дня на Средне-Атлантическое побережье должен был обрушиться летний шторм. Но как раз в тот момент, когда она потянулась через стойку регистрации за новым посадочным талоном, телефон выскользнул из её дрожащих пальцев, с громким стуком ударился о пестрый линолеум и разлетелся вдребезги.
И вот, оставшись без телефона, Николь устроилась на своем новом месте, закрыла глаза и позволила себе представить — хотя бы на этот остаток дня, — что через девять месяцев у нее будут близнецы. Мальчик и девочка. И когда она приземлилась в Лос-Анджелесе, прошлась по парковке аэропорта, на автомате проехала двадцать минут до дома и открыла темно-синюю дверь своего большого белого дома, она все еще была окрылена этой эйфорией.
— Неро, мальчик мой? — позвала она, поставив свою дорожную сумку в прихожей. У ее ног на светлом дубовом полу валялась сиреневая толстовка.
Должно быть, она принадлежала Кэссиди — девушке, которая выгуливала собаку. Обычно она приходила дважды в день, когда Николь уезжала: один раз утром и еще раз днем. Гейбу было трудно предсказать, успеет ли он приехать домой вовремя, чтобы накормить Неро ужином и ненадолго вывести его на прогулку вокруг квартала.
Николь сложила свитшот, положила его на консоль, а затем снова позвала Неро.
Его лежанка в гостиной пустовала.
Ковёр под обеденным столом тоже.
Кресло в кабинете — тоже.
Должно быть, он сидел у нее в кабинете, свернувшись калачиком, и грелся на солнце на своем местечке на деревянном полу, куда во второй половине дня падали солнечные лучи. Морской туман наконец рассеялся. Лето пришло.
Она направилась к лестнице. В этот момент сверху донесся голос — мягкий, молодой и слишком знакомый.
— Гейб? — произнес голос. — Я наверху.
Три коротких слова — и всё. Стены закружились.
Легкие Николь словно треснули.
Сердце взвыло.
Ее мир замер.
Она вцепилась в перила и умоляла свое тело сделать еще несколько невозможных шагов к лестничной площадке.
Один…
Два…
Три…
Кэссиди просто лежала там, в наушниках, закинув босые ноги на подлокотник льняного двухместного диванчика Николь; Неро наполовину спал у нее на коленях. Ее растрепанные светлые волосы, загорелые ноги и очень хорошенькое лицо — теперь всё это застыло.
— Я, эм… — Кэссиди выдернула из ушей громко играющие наушники. — Мне нездоровилось, я просто прилегла, я…
Николь кивнула. Она просто кивнула, глядя на эту девушку и невольно представляя её тёплые, влажные губы повсюду — на губах Гейба, ушах, шее, горле и…
— Я пойду, — сказала Кэссиди, натягивая задравшуюся футболку на свой идеальный плоский живот, а затем бросилась вниз по лестнице — одна длинная нога за другой — пока наконец не исчезла.
Как будто это что-то меняло. Будто хоть что-нибудь теперь могло остановить последние десять лет от полного распада.
Николь до сих пор видела его таким, каким он был тогда: метр девяносто с лишним, в нелепом жилете Patagonia, флиртующим с её соседкой по квартире в той дешёвой забегаловке на Уэйверли. Он поймал её взгляд именно в тот момент, когда она закатила глаза, и улыбнулся ей через весь тесный кирпичный подвал без окон — между ними лежал настоящий океан бильярдных столов, едва совершеннолетних студентов и разбавленного Blue Moon. Он рассёк этот океан так, словно его вовсе не существовало.
И она видела только его.
То, как он смотрел на нее прямо перед их первым поцелуем — его руки под ее платьем в грязном туалете Kmart на Астор-Плейс, посреди дня, который она собиралась посвятить подготовке к экзаменам. Между их переплетёнными ногами стояла забытая корзинка, доверху набитая пасхальными сладостями со скидкой. В первую неделю он трахал её, наверное, раз двадцать, а то и тридцать. У Николь была сессия, и всякий раз, когда она умоляла дать ей немного времени на учёбу, он хмурился… а потом вместо этого опускался между её ног.
То, как он ухмылялся, когда спустя два месяца отношений они впервые подъехали к дому его родителей — трёхэтажному особняку из кремовой штукатурки, с испанской черепицей и коваными перилами, возвышавшемуся на вершине холма Манхэттен-Бич. Это был самый холодный дом, в который Николь когда-либо входила. Но в старой спальне Гейба существовали только они двое: делили тарелку начос из микроволновки, смотрели «Офис» под одним одеялом, а потом трахались как одержимые, пока наконец не засыпали.
Все это — чушь собачья.
Все это — ложь.
Гейб знал каждый сантиметр её тела. А она его совершенно не знала. И Николь — вся состоящая из осколков, крупиц и разбитых частей — просто стояла там, замерев на вершине лестницы, под издевательскими взглядами тех огромных черно-белых свадебных фотографий, которые она годами умоляла его повесить.
«Какая же ты идиотка, — шептали они. — Безработная, бесплодная, жалкая пустышка».
Она перевернула весь его шкаф.
Разнесла его кабинет.
Запустила его теннисной ракеткой в гребной тренажёр.