Страница 29 из 67
— Дед Савелий! — воскликнула она и, забыв про все правила приличия, бросилась ему на шею.
Старик крякнул от неожиданности, но его огромные руки тут же крепко обхватили её.
— Ну-ну... Эк тебя... Выросла-то как! Вон какая стала... Воительница!
Они стояли посреди заснеженной дороги, и редкие прохожие улыбались, глядя на эту трогательную картину.
— А я специально задержался, — сказал он, отстраняясь и вытирая вдруг повлажневшие глаза тыльной стороной ладони. — Слышал я от Савелия-младшего, что ты там чудеса творишь. Хотел своими глазами глянуть.
Они медленно пошли по улице в сторону дома.
— Как ты тут? Не обижают? — голос старика был грубоватым, но в нём звучала неподдельная забота.
— Нет, что вы! Я... я на своём месте. Бегаю много. Стреляю. Вот только с мечом беда... — она виновато улыбнулась.
Савелий-старший хмыкнул:
— Меч — дело наживное. Главное — дух. А дух у тебя крепкий. Я ж помню, как ты на зимовье одна со мной всю зиму прожила и не ныла.
Вечер прошёл в тёплых разговорах. Эрис рассказывала о своих успехах: как она теперь легко пробегает двадцать кругов по заснеженному лугу, как её стрелы бьют точно в цель даже при ветре.
Савелий-старший слушал внимательно, кивал.
— Это всё отцовская наука, — говорил он довольно. — Вот видишь... Пригодилось.
Эрис смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком.
— Я никогда этого не забуду... Вы мне жизнь спасли.
Старик махнул рукой:
— Да ладно тебе... Это судьба. Видать, не зря тебя ко мне занесло. Для чего-то большего ты создана.
— Береги себя там... в своей дружине. И помни: ты сильная. Сильнее многих мужиков будешь.
А если что... знай: зимовье всегда ждёт. Дверь для тебя не заперта.
В этот момент она поняла: у неё теперь есть не один дом, а целых три. Дом Савелия-старшего — дом силы и выживания. Дом Савелия-младшего — дом тепла и уюта. И новый дом — детинец, где её ждала новая семья и новая судьба.
Савелий-старший уехал так же внезапно, как и появился, оставив после себя ощущение тепла и... свёрток. Он протянул его Эрис перед самым отъездом, неловко кхекнув в кулак.
— Вот... Это твоё. Привёз.
В свёртке оказались они. Её лыжи. Узкие, лёгкие, с креплениями для ботинок. Ботинки. И палки. Гладкие, отполированные до блеска тысячами прикосновений. Эрис провела по ним рукой, и на глаза навернулись слёзы. Это был привет из другой жизни. Из мира скорости, скольжения и ледяного ветра в лицо.
Она не взяла их в казарму. Они так и остались стоять в углу избы Савелия-младшего, прислонённые к стене. Взять их в детинец — значило бы выдать себя с головой. Рассказать о мире, которого здесь не существовало. Это была её тайна, её якорь, который она не хотела бросать на всеобщее обозрение.
«Это для другого мира»,— сказала она себе, закрывая дверь в избу и возвращаясь в суровую реальность дружинной жизни.
Тренировка в тот день выдалась особенно тяжёлой. После изнурительного бега по глубокому снегу и спарринга на мечах, где Милана в очередной раз уложила её на лопатки одним хитрым приёмом, Эрис чувствовала себя выжатой как лимон. Она сидела на скамье у стены казармы, пытаясь отдышаться, и безуспешно пыталась заплести выбившийся из косы непослушный тёмный локон.
Дверь казармы распахнулась, впуская облако морозного воздуха. На пороге стоял Гордей. Он был без шлема, и его тёмные волосы были влажными от растаявшего снега. Он окинул взглядом помещение, нашёл её и направился прямо к ней.
Эрис напряглась. На людях он никогда не подходил к ней просто так.
Он остановился перед ней, заслоняя свет из окна. Его лицо было серьёзным.
— Вставай. Поговорить надо.
Он вывел её на улицу, подальше от любопытных ушей поляниц. Они остановились у поленницы, укрытые от ветра стеной казармы.
— Я виделся с отцом, — начал он без предисловий. Его голос был низким, почти рычащим.
Эрис кивнула:
— Я тоже. Замечательный человек.
Гордей посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.
— Он... он рассказал мне всё. Про зимовье. Про то, как ты там жила. Как ты ему помогала.
Он сделал паузу, словно подбирая слова.
— Он крепко-крепко наказал...сказал... — Гордей нахмурился, его скулы напряглись. — Он сказал: «Гордей, ты теперь за неё в ответе. Она не такая, как все. В ней есть стержень, но мир наш жесток. Оберегай её».
Эрис замерла. Слова старика эхом отдавались в её голове. «Крепко-крепко наказал». Это было не просто напутствие отца сыну. Это было доверие, переданное из рук в руки.
Она подняла на Гордея глаза. В его взгляде больше не было насмешки или холода. В нём была сосредоточенность и... что-то ещё, чего она раньше не видела.
В этот момент порыв ветра бросил ей в лицо тот самый непослушный локон. Гордей, стоявший совсем близко, инстинктивно поднял руку и аккуратно, почти невесомо, заправил его ей за ухо.
Его пальцы коснулись её щеки. Это прикосновение было обжигающим.
Время остановилось.
Они смотрели друг на друга, и весь мир вокруг — детинец, казармы, снег — перестал существовать. Остались только они двое и это внезапное, острое притяжение.
Гордей медленно наклонился к ней. Его дыхание смешалось с её.
— Ты... ты сводишь меня с ума, — прошептал он хрипло.
А потом его губы накрыли её рот.
Это был не нежный поцелуй. Это был поцелуй-откровение, поцелуй-уступка долго сдерживаемому желанию. Он был требовательным, страстным, почти грубым. Эрис ответила ему с не меньшим жаром, запустив пальцы в его влажные волосы. Она привстала на цыпочки, прижимаясь к нему всем телом.
Поцелуй длился вечность и одно мгновение. Когда Гордей наконец отстранился, они оба тяжело дышали.
Он прижался лбом к её лбу.
— Я... я должен был это сделать, — прошептал он.
Эрис молчала. У неё не было слов. Сердце колотилось как бешеное.
Гордей отстранился и посмотрел ей в глаза уже своим обычным, цепким взглядом сотника.
— Никто не должен знать, — сказал он твёрдо. — Это... это только наше.
Он развернулся и быстро пошёл обратно к казармам, оставив Эрис одну у поленницы. Она коснулась пальцами своих горящих губ и медленно улыбнулась. Мир снова стал сложным и запутанным, но теперь в этой путанице появился новый, огненный смысл.