Эрис. В поисках счастья

Глава 10

Договор был заключён в тот же вечер, за столом, под пирог Аксиньи. Эрис и Гордей переглянулись, и им не нужны были слова. В присутствии Савелия-младшего и Аксиньи они вели себя как едва знакомые сотник и новобранец. Но в их коротких, случайных взглядах читалось молчаливое согласие: «На людях — мы чужие. Здесь — мы свои».

Вернувшись в казарму, Эрис с головой окунулась в привычный ритм. Месяц пролетел в изнуряющей, но ставшей привычной рутине.

Бег был её стихией. Поляницы уже не смотрели на неё с удивлением, а с азартом. Искра, её главная соперница, бежала рядом, пыхтя и пытаясь не отставать.

— Ты... как... ветер... — выдыхала она на каждом круге. — У тебя... ноги... из стали!

Эрис только улыбалась. Это было её время. Время, когда тело работало на автомате, а мысли прояснялись.

Стрельба тоже была её коронным номером. Она чувствовала лук как продолжение руки. Лютава теперь ставила её в пример другим.

— Вот! — кричала она на молодняк. — Смотрите на Эрис! Не лук держит руку, а рука — лук! Спина прямая! Дыхание — как у спящей!

Но вот меч и борьба... Здесь начинались проблемы. Её тело, привыкшее к плавным, выверенным движениям биатлона, отказывалось понимать грубую, рубящую логику боя на мечах. Милана, её спарринг-партнёрша, была беспощадна.

— Ты слишком лёгкая! — кричала она после очередного урока, где Эрис в очередной раз оказалась на земле. — Ты порхаешь! А надо бить! Вкладывай вес тела! Ты не хоровод ведёшь, ты убиваешь!

Эрис поднималась, отряхивая пыль с колен, и ловила насмешливый взгляд Гордея. Он наблюдал за тренировками со стороны, скрестив руки на груди.

— Опять порхаешь, Эрис? — его голос был полон привычного сарказма. — Может, тебе веретено выдать вместо меча?

Эрис закусывала губу и снова вставала в стойку. Она знала: он специально её провоцирует. Хотел увидеть её злость. А злость давала силы.

Их «секретные» отношения проявлялись в мелочах. На стрельбище он мог незаметно для других показать ей новый хват. На тактических занятиях он мог задать ей вопрос так, чтобы ответ услышала только она.

— Твоя главная ошибка, — говорил он тихо, пока остальные обсуждали построение «стена», — ты ждёшь атаки. А ты должна начинать её первой.

А потом были встречи с Харальдом. Они были короткими, украденными у судьбы минутами. Он ждал её у ворот казармы или у колодца, когда она шла за водой.

— Ты... усталая? — спрашивал он по-русски, с трудом подбирая слова, и нежно касался её щеки.

— Просто тяжёлый день, — отвечала она на его родном языке, и его глаза теплели.

Он не спрашивал про Гордея. Он видел в нём соперника, но не понимал всей сложности ситуации.

Однажды вечером они стояли у стены детинца, скрытые тенью башни.

— Скоро поход, — сказал Харальд мрачно. — Я хотеть, чтобы ты быть там. Со мной.

Эрис молчала. Она смотрела на его суровое лицо и чувствовала тепло его руки. Харальд был страстью, ветром свободы. С ним было всё просто: «да» или «нет».

А Гордей... Гордей был загадкой. Он был её испытанием. Он видел её насквозь, знал все её слабости и всё равно заставлял становиться лучше. С ним она чувствовала не страсть, а азарт. Азарт доказать ему — и себе самой — что она чего-то стоит.

Она запуталась.

В казарме же ситуация становилась предметом для шуток.

— Ой, гляньте! — фыркала Милана как-то утром, когда Гордей проходил мимо их строя с особенно мрачным видом. — Наш сотник сегодня туча тучей. Видать, новенькая опять его довела.

Искра хихикнула:

— А может, не довела? А может... наоборот? Слишком мало доводит?

Эрис делала вид, что не понимает намёков, но щёки предательски краснели.

Лютава лишь качала головой:

— Девки, не лезьте не в своё дело. У сотника характер — не сахар. А у новенькой — норов. Вот и бодаются два козла на мосту.

Эрис бросила быстрый взгляд на Гордея. Он стоял спиной к ним, разговаривая с другим сотником, но его плечи едва заметно дрогнули, словно он услышал и подавил смешок.

Вечером, лёжа на жёстких нарах и слушая мерный храп Искры, Эрис смотрела в тёмный потолок.

«Два козла на мосту», — повторила она про себя слова Лютавы.

И это было правдой. Они были похожи: оба упрямые, гордые и сильные. И их притяжение было таким же естественным и яростным, как столкновение двух горных потоков.

Зима в этом году пришла рано. Уже в начале ноября землю сковал первый, ещё некрепкий мороз, а потом повалил снег — густой, пушистый, укрывая посад и окрестные поля чистым, нетронутым одеялом. Воздух стал колким, пахнущим дымом и свежестью, а дни — короткими и синими.

Для Эрис выходные стали настоящим спасением. После изнурительных тренировок в детинце, где воздух был спёртым от дыхания десятков людей и запаха пота, дом Савелия-младшего казался ей островком тишины и тепла. Здесь пахло пирогами, сушёными травами и любовью.

Она рассказывала Варваре и мальчишкам, Прохору и Микуле, невероятные истории о стрельбе из лука и учебных боях. Дети слушали, открыв рты, а Аксинья лишь качала головой, то ли с тревогой, то ли с гордостью глядя на «доченьку».

Иногда её выходные совпадали с выходными Гордея. В такие дни в избе становилось тесно от присутствия двух братьев. Гордей, в отличие от Савелия-младшего, не суетился у печи и не помогал жене брата. Он сидел у стола, пил горячий сбитень и молча наблюдал. Но его молчание не было тяжёлым. Он слушал рассказы Эрис о тренировках, иногда вставляя едкое замечание или дельный совет.

— В бою на мечах ты всё так же порхаешь — говорил он с едва заметной усмешкой.

— Я работаю над этим, сотник, — отвечала она в тон ему.

— Работай лучше. В настоящем бою твои порхания закончатся очень быстро.

Это были странные отношения. На людях, на плацу, он был её строгим наставником и язвительным критиком. Здесь, в избе брата, он становился... почти другом. Тем, кто понимает. Тем, кто видит её не как «поляницу», а как человека.

Но он никогда, ни единым жестом или словом не выдавал своей симпатии. Это было негласное правило их странного союза.

В один из таких выходных, когда снег уже лежал плотным слоем, а мороз крепчал к вечеру, Эрис шла к родным. Она шла по утоптанной тропинке, кутаясь в тёплый овчинный тулуп, выданный ей Аксиньей. Вдруг из-за поворота ей навстречу вышла знакомая высокая фигура.

Это был Савелий-старший.

Он был всё таким же — могучим, седым, с лицом, выдубленным ветрами тайги. Но Эрис показалось, что в его глазах появилось что-то новое — мягкость, которой она не видела зимой.