Страница 11 из 67
Глава 4
Весна ворвалась в тайгу не только звоном ручьёв и гомоном птиц, но и светом. Дни становились длиннее, и солнце, ещё не жаркое, но уже по-настоящему весеннее, подолгу висело над лесом, заливая всё вокруг мягким, золотистым сиянием. Для Эрис, привыкшей к зимнему графику, где светлое время суток было полностью подчинено работе, эти долгие дни стали настоящим испытанием. Появились пустоты, которые нужно было чем-то заполнить.
Она начала уходить в лес одна. Не на охоту — Савелий строго-настрого запретил ей брать с собой лук, — а просто гулять. Она бродила по опушке, где снег уже почти сошёл, и из-под влажной, прелой листвы пробивались первоцветы: лиловые стародубки, молочно белые кандыки, ярко желтые ветренницы. Воздух был пропитан запахом влажной земли и смолы.
В один из таких дней она вышла к старой, поваленной сосне. Она села на её ствол, отполированный ветрами и временем, и закрыла глаза. В памяти сами собой всплыли лица родителей. Вот мама на кухне, в фартуке, испачканном мукой, ставит в духовку пирог. Вот отец, в своей любимой фланелевой рубашке, читает газету в кресле. Запах дома. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов.
По щеке Эрис скатилась слеза. Она быстро смахнула её ладонью. Но тоска по дому была физически ощутимой, как тупая боль где-то под рёбрами. Она здесь уже несколько месяцев, но так и не привыкла к мысли, что никогда их больше не увидит.
— Гуляешь? — раздался за спиной знакомый голос.
Эрис вздрогнула и резко обернулась. Савелий стоял в нескольких шагах от неё. В руках у него была связка свежих ивовых прутьев — он плел новые ловушки для рыбы.
— Да... тут так тихо. Хорошо думается, — быстро ответила Эрис, отворачиваясь и делая вид, что поправляет рукав.
Савелий ничего не сказал. Он просто подошёл и сел рядом на ствол. Он тоже молчал, глядя на лес. Он всё понимал без слов.
Прошла ещё неделя. Подготовка к дороге шла полным ходом. Кладовая была забита мехами до отказа.
— Пора собираться, — сказал Савелий за ужином. — Дорога неблизкая. До посада Савелия-младшего дней пять пути будет.
Эрис кивнула.
— Я готова.
Савелий внимательно посмотрел на её спортивный костюм.
— А вот с этим беда. В таком виде тебя за чужинку сразу признают. А чужаков в посаде не жалуют. Могут и стражу кликнуть.
Он встал и ушёл в сени. Вернулся он с большим свёртком из грубого полотна.
— Вот. Это Аграфены моей... покойной жены. Сарафан да рубаха. Примерь-ка.
Эрис развернула ткань. Тёмно-синий сарафан из плотной шерсти был расшит по подолу и рукавам простым геометрическим узором из красных ниток. Льняная рубаха под ним была белоснежной.
Она переоделась за печью. Сарафан оказался ей немного велик в груди и талии — Аграфена была женщиной стройной, но крупнее Эрис, — но в целом сидел неплохо.
Савелий оглядел её с ног до головы, одобрительно хмыкнул:
— Ну вот... Теперь ты на девку похожа, а не на воина заморского. Только вот волосы... Слишком они у тебя... диковинные.
Он достал из сундука простое очелье без украшений и вышивки и шаль с кистями.
— Вот это повяжи. Так все девки ходят.
Эрис неловко надела очелье, сдвинула его на лоб. Из медного зеркала на неё смотрела незнакомка — высокая, стройная девушка с печальными глазами в простом деревенском наряде.
Дорога до заимки Фрола заняла два дня. Это была уже не просто охотничья тропа, а разбитый весенний тракт. Грязь чавкала под ногами, но солнце грело по-летнему.
Ночевали под открытым небом, нарубив лапника и разложив его возле костра.
Заимка Фрола оказалась не одинокой избушкой, а небольшой деревней дворов в двадцать, притулившейся у излучины реки. Дома были добротные, срубленные из толстых брёвен. На улицах играли дети, несмотря на прохладу.
Фрол оказался здесь старостой — крепким мужиком с окладистой русой бородой. Он встретил их на околице.
— Савелий! Гость дорогой! А я уж думал, ты до лета в своей берлоге просидишь!
Они обнялись по-мужски крепко.
В доме у Фрола было шумно и людно: пахло щами и свежим хлебом. Пока женщины накрывали на стол, Савелий с Фролом ушли в горницу — «о делах потолковать».
Эрис сидела в углу на лавке, чувствуя себя неловко под любопытными взглядами хозяйки и её дочерей.
Вскоре зашли мужчины. Фрол довольно крякал:
— Добрый товар! Добрый! За такой товар я вам не просто лошадь дам, а Умницу! Она у меня самая резвая и послушная кобыла в деревне!
Расплатившись несколькими отборными соболиными шкурками, они стали обладателями крепкой телеги и гнедой кобылы Умницы.
Выехали на следующее утро. Весенний лес по обе стороны тракта был наполнен жизнью: пели птицы, где-то вдали стучал дятел.
Эрис сидела в телеге на соломе, укутав ноги овчинным тулупом. Савелий шёл рядом с телегой, держа вожжи.
Дорога была долгой и монотонной. Эрис смотрела на проплывающий мимо лес и снова думала о доме.
«Мама сейчас, наверное, сажает рассаду на подоконнике... А папа готовит грядки...»
Слёзы снова навернулись на глаза. Она отвернулась, чтобы Савелий не заметил её слабости.
— Ты чего притихла? Не укачало? — спросил старик, не оборачиваясь.
— Нет... Просто... я вспомнила своих родителей. Как они там? Знают ли они вообще... что со мной случилось?
Савелий помолчал минуту, потом сказал ровным голосом:
— Не знают. И никогда не узнают. Такова судьба наша — жить там, где мы есть сейчас.
Его слова были жестоки, но справедливы. Эрис вытерла слёзы и выпрямилась.
— Ты прав... Прости. Я справлюсь.
Савелий кивнул:
— Я знаю, что справишься. Ты сильная. Сильнее многих мужиков, что мне встречались.
Он причмокнул губами:
— Н-но, Умница-а! Шевелись!
Телега со скрипом покатилась дальше по весеннему тракту — навстречу неизвестности и встрече с человеком по имени Савелий-младший.
*****
Дорога до посада, вопреки опасениям Савелия, прошла на удивление спокойно. Весеннее солнце подсушило тракт, и телега катилась легко, лишь изредка переваливаясь через глубокие колеи, наполненные талой водой. Умница, послушная и мудрая кобыла, шла ровным, размеренным шагом, словно понимая важность их путешествия. За всё время пути им не встретилось ни хищного зверя, вышедшего к дороге, ни лихих людей, что, по словам Савелия, было большой удачей.