Страница 12 из 67
Мир вокруг менялся. Дикий, непроходимый лес, окружавший зимовье, постепенно редел, уступая место светлым берёзовым рощам и распаханным полям. На горизонте всё чаще стали появляться дымы — верный признак человеческого жилья. Одиночество тайги сменялось ощущением близости большого мира.
И вот на третий день пути они начали встречать людей. Сначала это был одинокий путник в лаптях и потрёпанном армяке, который почтительно поклонился им, сняв шапку. Затем им навстречу проскрипела телега, гружённая мешками с зерном. Возница, бородатый мужик, окинул их цепким взглядом, но ничего не сказал.
Эрис с жадным, почти болезненным интересом всматривалась в эти лица. Она пыталась найти хоть какую-то зацепку, хоть один элемент, который помог бы ей определить время. Но всё было тщетно.
Одежда людей была странной смесью эпох. На одном были порты из грубого сукна и лапти, словно сошедшие с картины о Древней Руси. На другом — сапоги из мягкой кожи и кафтан с рядом медных пуговиц, которые вполне могли бы быть модными и в веке восемнадцатом. Никаких джинсов, кроссовок или синтетических курток. Только домотканая шерсть, лён и кожа.
Повозки были в основном деревянными, на массивных колёсах со спицами из цельного дерева. Лошади — крепкие, низкорослые, не похожие на спортивных скакунов её мира.
— Савелий... — тихо позвала Эрис старика, когда очередная группа путников скрылась за поворотом. — Скажи... а какой сейчас год? Или... какое имя у вашего главного Князя?
Савелий дёрнул вожжи, подгоняя Зорьку.
— Год? Тысяча семьсот пятидесятый от сотворения Мира нашего. А Князь — я ж говорил тебе Всеволод Ярославич. Правит крепко.
Эрис прикусила губу. Имена были похожи на исторические, но год.... как понять какой здесь век. Все что она знала из древней истории - здесь не укладывалось в хронологию.
Она смотрела на людей у дороги: женщины в платках и длинных сарафанах, мужчины в картузах и шапках. Они несли корзины, вели за собой коз, везли дрова. Их жизнь была простой и суровой, полностью подчинённой смене времён года.
В какой-то момент Эрис поймала себя на том, перестала искать аналогии. Она перестала пытаться втиснуть этот мир в рамки своей логики и своего знания истории. Это было бесполезно.
«Это не прошлое», — мысль пришла внезапно и принесла с собой странное спокойствие. — «Это не реконструкция и не исторический парк. Это... параллельный мир».
Слово «параллельный» больше не пугало её так, как в первый день в зимовье. Оно стало просто констатацией факта. Как факт того, что солнце встаёт на востоке или что снег зимой холодный.
Она окончательно приняла правила игры этой реальности. Она больше не Эрис из спортивного лагеря. Она — девушка в сарафане покойной Аграфены, которая едет в телеге к своему... пусть будет «родственнику», чтобы пережить весну и найти своё место в этом новом для неё мире.
Эта мысль принесла облегчение. Внутренняя борьба закончилась. Теперь нужно было просто жить.
К вечеру пятого дня на горизонте показался посад. Сначала это была лишь тёмная полоса на фоне закатного неба, но по мере приближения она распадалась на частоколы, крыши домов и кроны деревьев. В воздухе запахло дымом от сотен печей, а тишину нарушил отдалённый гул — шум большого скопления людей.
Они почти приехали.
*****
Посад встретил их гулом, запахом дыма из труб многочисленных строений, молодой травы, просыхающей под весенним солнцем земли и навоза.
Это был не город в привычном понимании Эрис, а большое, разросшееся село, обнесённое высоким деревянным частоколом. Улицы были вымощены не асфальтом, а плотно утоптанной землёй, по которой текли мутные ручьи талой воды. Повсюду сновали люди: бабы с коромыслами, мужики, ведущие под уздцы лошадей, снующая туда-сюда детвора.
Савелий уверенно правил телегой через лабиринт узких улочек, пока не остановился у крепкого, двухэтажного дома, стоявшего на углу. Нижний этаж был сложен из мощных, потемневших от времени брёвен, а верхний — из более светлого тёса. Над широким крыльцом висела резная вывеска: «Торговый ряд».
— Приехали, — тихо сказал старик и тяжело спрыгнул с телеги.
Эрис неловко спустилась с телеги, оправляя сарафан. Сердце её колотилось где-то в горле.
Дверь дома распахнулась, и на высокое крыльцо вышел мужчина. Он был очень похож на Савелия-старшего, но выглядел иначе: моложе, чище, опрятнее. На нём была добротная рубаха из тонкого льна, подпоясанная шёлковым кушаком, а на ногах — мягкие кожаные сапоги. Волосы и борода были аккуратно подстрижены. Это был Савелий-младший. Ему явно за сорок, но выглядел он моложе отца из-за более спокойной и сытой жизни.
— Батя! — его голос был густым и радостным. — Неужто ты? А мы уж и не ждали так рано!
Он сбежал с крыльца и обнял отца. В этом объятии было всё: и сыновья любовь, и уважение, и немой вопрос о том, почему отец не предупредил о приезде.
— Сынок... — Савелий-старший похлопал его по спине. — Вот, добрались. Умницу вот у Фрола взяли.
Савелий-младший наконец обратил внимание на телегу и на Эрис, которая стояла рядом, опустив глаза в землю.
— А это кто ж такая будет? — его взгляд стал цепким, оценивающим. — работницу мне привёз, что ли? Молодая больно.
Старик усмехнулся в усы.
— Родственница это. Дальняя. Эрис. Сирота она. Приютить бы надо.
Савелий-младший нахмурился.
— Сирота? А имя-то какое чудное... Эрис. Не слыхал я такого имени.
— Имя греческое, родителем данное— спокойно ответил отец. — Означает «борьба». Видать, судьба у неё такая — бороться.
Эрис подняла глаза и встретилась взглядом с Савелием-младшим. В его глазах читалось любопытство, но не было ни капли враждебности.
— Ну что ж... — он кивнул. — Раз родственница, то милости просим. В тесноте, да не в обиде.
В этот момент дверь снова распахнулась, и на крыльцо вышла женщина. Это была жена Савелия-младшего, Аксинья. Полная, статная женщина с добрым лицом и живыми, умными глазами. На ней был нарядный повойник и яркий передник.
— Савушка! Батюшка! — воскликнула она. — А я гляжу в окно — телега знакомая! А это кто ж с вами? Девушка какая...
Её взгляд упал на Эрис.
— Ой, да ты вся с дороги-то! Пошли-пошли в дом! У меня как раз щи на печи томятся да пироги с капустой!
Она сбежала по ступенькам и, не слушая возражений, взяла Эрис под руку.
— Пойдём, милая, на женскую половину. Отдохнёшь с дороги, умыться дам. А мужики пусть сами разгружаются да разговоры говорят.