Страница 193 из 197
Эпилог.
У каждого месяца в году особый шарм и особое настроение.
Июль — весёлый, задорный, взбалмошный. Тот, что неугомонно пляшет под щебет свиристелей, до
упаду играет в прятки, хохочет и жмурится на солнышке. Повеса и лгунишка, но, вместе с тем,
так очарователен и мил.
Август — романтичный и чуть задумчивый. Вечерами считает падающие звезды, лёжа в прелом
стогу сена, собирает румяные яблоки и легонько грустит о скорых холодах. Он мечтает о бабьем
лете, с которым никогда в жизни не встречался, и изредка плачет первыми тёплыми дождями,
предрекающими осень, что уже стоит за порогом.
Сентябрь всегда сам себе на уме. Его ни угадаешь, ни прочтёшь: то зальёт солнышком и жарой
до изнеможения, то заставит откапывать с верхних полок вязаные шарфы и шапки, чтобы назавтра
с утра снова устроить солярий под открытым небом.
Октябрь уютный и немного смурной. Он мягко дышит пирогами с яблоками из духовки с нотками
кардамона и корицы. Неравнодушен к чаю с ягодами. Бывает, не спит ночами, читает старые
романы с бумажных пожелтевших страниц и сочиняет стихи о доме и вечной любви. Октябрь
искренне считает себя последним романтиком на земле. И когда приходит ноябрь, он вздыхает,
заворачивается во флисовый плед и тихонечко засыпает.
Всё потому, что ноябрь суров и прямолинеен. Он узаконивает гололёд и заморозки, беспощадно
обрывает жёлтые листы с деревьев, оставляя ветки бесстыже голыми. Он запаковывает их в
блестящий холодный иней, и сочувственно ухмыляется прохожему серым тусклым небом: «Нет,
деточка, весна ещё не скоро. Не горюй. Это просто жизнь». «Деточки» на это обречённо кивают
вечно сонными головами, как и прежде, встают с постелей в семь утра, готовят чай, который
теперь едва ли греет, и идут во тьму на работу, чтобы вернуться с неё также затемно.
Так скоротечно приходит полугодовая московская ночь офисного планктона — «с девяти, без
обеда, до победного». По телевизору в три раза чаще начинают крутить рекламу антипростудных
средств. Открывают новые сезоны сериалы, плотно усаживая зрителей в продавленные диваны. Всё
ценнее коты, об которых можно условно-бесплатно погреться, и всё короче прогулки с собакой,
потому что нестись в сумерках за укатившимся мячиком уже не так весело.
Депрессия — второй по массовости диагноз после ОРЗ, и, кажется, эта болячка передаётся не
пресловутым воздушно-капельным, а от взгляда ко взгляду. В тесной подземке — скопище живых
мертвецов, один мертвее другого. И хорошо, если просто одолел насморк, а ты, зомби с
бульдожьими глазами, катишь на другой конец города, потому что «некогда болеть». Гораздо
хуже, если нет ни насморка, ни кашля, но, вместе с тем, нет ни радости в жизни, ни малейшего
рвения к тому, чтобы эту самую жизнь доблестно продолжать.
Из бесценного винтика огромного мирового механизма твой мозг переквалифицировал тебя в
бессмысленный сорняк, не опасный, но оттого ещё более бестолковый. Можно было бы
ностальгически грустить о чём-нибудь некогда ценном: о времени, шансах, возможностях,
событиях, победах. Но крайняя стадия ноябрьской депрессии наступает ровно тогда, когда нет
сил даже на грусть. А это уже апатия — визитная карточка последних дней осени, давно
растратившей всё своё фальшивое золото на несбыточные надежды и обещания быть молодцом.
Пусть уж лучше наступит зима. Пусть полетят бледные ледяные мухи, и все, как помешанные,
начнут блеять про Новый Год: мол, новый этап, психологическая граница, где детские мечты и
календарная сетка будто сговорились, чтобы мерещиться чем-то гораздо лучшим, чем было…
Но пока всё ещё уныло тянулся тот самый ноябрь. Впрочем, даже среди сплошной серости и
безысходности, нет-нет, да и шмыгнет одиночный лучик, заплутавший ещё с лета. Но и его
одного бывает достаточно, чтобы система отопления сердца, барахлившая ещё с июля, снова
подала признаки жизни.
Ян поднял глаза к небу, выдохнул белёсый дым сигареты, и он немедленно слился с общим
бледно-серым маревом, таким тяжёлым и низким, что создавалось отчётливое ощущение: протяни
руку, и она утопнет в небесной густой вате. Но, несмотря на эту давящую тяжесть и глухую
однообразную муть, сознание было ясным и чутким, а лёгкие, утрамбованные смолами, дышали на
удивление свободно.
— Ну, ты опять куришь, что ли?.. — Лёха всегда появлялся именно тогда, когда всем остальным
на тебя становилось невообразимо плевать.
Иногда в такие моменты он был просто бесценен, незамедлительно попадая в верхние строчки
рейтинга приятелей на все случаи жизни. И всё-таки именно сейчас хотелось побыть в
одиночестве и подумать в тишине без лишнего звукового оформления. Поэтому Ян незаметно
прокрался на задний двор заводской территории, где вот уже третий месяц держал помещения под
фотостудию, выискал самый неприметный закуток и, прислонившись спиной к кирпичной стене,
дымил и размышлял о превратностях судьбы.
— Да всего одну, — попытался отболтаться он. — Больше не буду.
— Угу, — усмехнулся Леха, — вот так я тебе и поверил.
Он подошёл ближе. Сначала долго и внимательно изучал Вишневича, следя за тем, как медленно
уничтожается в его пальцах никотиновая доза, и почему-то самому нестерпимо хотелось курить.
С минуту они молчали. Леха держал в руках шикарный плотный букет белых роз «Аваланж»,
затянутый атласной лентой цвета шампань, от которого исходил непередаваемый аромат,
усиливающийся во влажной осенней атмосфере. Леха продемонстрировал цветы Яну.
— Всё, как ты просил — ровно двадцать пять, кипельно-белые, — он гордо улыбнулся фирменной
улыбкой голливудского злодея и сощурил хитрые зелёные глаза.
— Спасибо, Лёх, ты настоящий друг, — искренне поблагодарил Ян.
— Так ты мне всё-таки расскажешь, что вы опять не поделили на этот раз? — он и не думал
сдаваться, ибо утоление любопытства стояло чуть ли не первым в списке его жизненных
потребностей.
Этим он здорово напоминал Димку.
— Да всё в порядке. С чего ты взял?
Ян отвернулся, выдыхая последние горькие порции подальше от приятеля.
— Вишневич, не трынди! Ты же с самого утра как не с той ноги встал. Я тебя насквозь вижу.
Давай, рассказывай.
Лёха по-дружески похлопал друга по кожаному рукаву косухи.