Страница 187 из 197
Глава 100.
— Мы поссорились... — выдохнула Анж, дрожа как осиновый лист. — И расстались.
— Вы бросили его?
— Нет! Нет! — неистово замотала она головой. — Я не бросила бы его! Нет! Мы оба так решили!
Поверьте, я тоже тяжело переживаю это расставание! Мне тоже очень плохо!
— А по вам и не скажешь, — нахмурился Надар. — Что же привело к этому разрыву?
— Послушайте, пожалуйста, — взмолилась Анж и попыталась подняться со стула, но Горан был
начеку и тут же впечатал её обратно в сиденье. — Надар, это ведь наша с ним жизнь, наши
взаимоотношения, только мы сами с ним вправе это обсуждать, и мы уже всё обсудили...
— Ангелина, у вас есть дети?
— Нет...
— А у меня есть. Сын. Единственный. Была ещё дочь, но она маленькая была совсем, заболела и
умерла.
— Я вам сочувствую...
— Спасибо, — небрежно швырнул он эту благодарность. — Вот, дай бог, будут у вас дети, и вы
меня прекрасно поймёте. Тихо, — он поднял открытую ладонь, пресекая попытку госпожи Беловой
снова что-то сказать. — Я говорю — вы молчите. Очень просто. Так вот, Ангелина, у детей для
родителя не бывает чужих проблем, сколько бы лет им ни было. Тем более, когда это напрямую
касается рода. Моего рода, Ангелина, — Надар здесь повысил голос и тут же снова смягчился. —
Это и мой дом, и моя семья, и мой бизнес. Георгий — моё всё. Вы понимаете, о чём я?
Глаза у него фанатично зажглись, хоть разговор вёлся в том же ритме и в прежних интонациях.
Ангелина согласно закивала в ответ.
— Но по какой-то причине мой сын, мой единственный сын, ведёт себя невменяемо. Он пьёт
алкоголь, пьёт много алкоголя. Он должен был появиться в офисе, но не появился. Через неделю
у нас крупная выставка в Дубаи: встречи с партнёрами, презентации, новые договора. Георгий
должен быть со мной, и он должен быть в порядке. Ангелина, — проницательно сказал
Папаишвили, — мне нужен мой сын.
— У вас никто его не отнимал... — жалобно прошептала Анж.
— Вы его любите?
— Я его очень любила...
Маленькие прозрачные слезинки потекли по девичьему лицу. Анж боковым зрением видела, как
бледнеет и слабеет по правую от неё руку Виктория Ильина, как она почти потеряла сознание и
неподвижно глядит в одну точку на полу, уже ни на что не надеясь.
— Но мы расстались... Гоша сам так решил.
— Если любили, значит, и сейчас любите. Нельзя вот так любить, любить, а потом перелюбить,
и всё, как ни в чём не бывало. Такие вещи не лопаются как воздушный шарик. Вы ему говорили,
что любите?
— Да...
— А он вам говорил, что любит?
— Да... — одними губами обозначила свой ответ Ангелина.
— Тогда отвечайте за свои слова. Идите к нему и приводите его в чувства. Ругайте, утешайте,
целуйте, хоть стриптиз танцуйте — всё, что хотите, но он мне живым нужен, сейчас.
— Он не простит меня...
— Если он вас не простит, — вкрадчиво произнёс Надар, — я вас тем более не прощу. И накажу.
Всех.
— Но так нельзя! — Анж подалась вперёд и отчаянно затрясла руками. — Нельзя заставить
кого-то любить себя! Нельзя под угрозами расправы строить отношения! Нельзя манипулировать
людьми!..
— Нельзя, Ангелина, говорить об этой вашей любви и всё бросать. Нельзя, Ангелина, путать
постель и свой долг, это разные вещи. Нельзя давать себя мужчине и просто уходить. Так
делают только проститутки, им за это деньги платят, чтобы они ушли. А вы проститутка? Да?
Или вы честная женщина? Ответьте мне.
— Я не проститутка...
— Но и не честная женщина? — сощурился Надар. Он вздохнул, почесал подбородок, осыпанный
серебряной щетиной. — Стало быть, вы его обманули. Вы знаете, как в Грузии наказывали
лгунов? Били палками. Но у нас ведь не Средневековье, правда? Мы по всем понятиям и нормам
разберёмся, всё разложим по полочкам, и всех, всех, — он сделал акцент на этом слове, обведя
присутствующих глазами, — кто что-то знал, понимал, видел — ждёт соответствующая мера
наказания. А если мой сын не очнётся до выставки, не соберётся и не сможет быть моим
полноценным преемником и правой рукой, вам, Ангелина, будет уготована самая незавидная
участь.
Все, находившиеся сейчас в этом земном филиале Страшного Суда, замерли, глядя на главного
подсудимого — госпожу Белову, за которой фатальным образом тянулись ниточки к ещё двум
обвиняемым.
Вика больше ничего не ждала. Её надежда умерла ровно сорок минут назад, когда, сам о том не
подозревая, на семейную грузинскую разборку явился Ян.
Вишневич же от всего сердца, но уже молча, возносил пламенные молитвы Христу.
Даже видавший на своём веку всякое Отар пребывал в глубоком недоумении, но по долгу службы
мог лишь наблюдать и делать личные выводы, ни с кем ими не делясь.
В образовавшейся тишине было слышно даже, как проходит спазмом по горлу сглатываемая слюна,
а Папаишвили всё так же пристально изучал девушку с белыми волосами и пытался угадать, что
за коварную тайну хранит её маленькая черепная коробочка.
— Надар, — всё же нашла в себе силы заговорить госпожа Белова, — я сделаю всё, что в моих
силах, всё, о чём попросите, но я вас прошу: отпустите моих друзей и не трогайте их,
пожалуйста.
— Вы выходили сейчас, что ли? Я пять минут назад объяснял, Ангелина, что мне исключительно
наплевать на вас и ваших друзей. Меня интересует в данный момент только один человек. И если
у этого человека всё будет хорошо, то и у всех остальных всё тоже будет хорошо. Это понятно?
— Вы совершаете ошибку... — полушёпотом застонала Анж.
Надар поднялся со стула, подошёл вплотную, нагнулся к её лицу, словно пытаясь раздавить
взглядом. Она неотрывно смотрела на него, сжимая зубы, чтобы не плакать, но слёзы сами собой
катились по щекам.
— Вы мне не нравитесь, — наконец, произнёс Папаишвили. — Нет в вас ничего святого: ни
уважения, ни смирения, только спесь — молодая, дерзкая спесь. Вы забылись и заигрались в
свободу. А человеку свобода не нужна. Свобода — это оружие, которое должно находиться только
в руках сильного. Слабый убьёт сам себя и ранит других.
— А вы, конечно же, сильный? А Гоша — слабый, так? — неосознанно подалась ему навстречу
Ангелина и застыла в паре сантиметрах от лица напротив.
— Он станет сильным. Однажды. Без вас.
— Надар... — негромко позвал его Катамадзе.