Страница 148 из 197
положить начало безумиям прошедшей ночи.
И вдруг мальчик ни с того ни с сего схватился за джинсы Яна и повис на нём, как маленькая
обезьянка.
— Pedro! — немедленно прикрикнула на него возмущённая хозяйка.
— No! No! No! — Ян остановил её. — Don’t worry! It’s OK! (
«Не беспокойся! Всё в
порядке!» — англ.
)
— Pedro... — снова шикнула Сандра, но голос её стал заметно добрее. — He preparado el
desayuno. Vamos…
(«Я приготовила завтрак. Пойдём...» — исп.
)
Она с такой непередаваемой робостью убрала за ухо выбившуюся из хвоста кудряшку, что
Вишневичу захотелось немедленно её поцеловать, но любопытные чёрные бусинки глаз Педро зорко
следили за ними, а потому манёвр был запрещён.
На завтрак была глазунья с жареным беконом. Откровенно говоря, вид маслянистых
красно-коричневых полосок, зажаренных до хруста, не вызывал никакого аппетитного
возбуждения, но, судя по глазам мальчугана, который с вожделением разглядывал завтрак гостя,
бекон в доме был скорее деликатесом. Педро исподтишка попытался стащить один кусок, пока Ян
и Сандра в очередной раз загляделись друг на друга, но тут же воровская ручонка была
перехвачена всевидящей матерью. Сандра уже было собралась выдворить ребёнка с кухни, но Ян
попросил её этого не делать. Потом нашёл на столе другую тарелку, переложил бекон и протянул
мальчику. Хозяйка снова что-то захотела возразить, но Вишневич мягко одёрнул её за запястье.
— Не надо, всё хорошо, — тихо шепнул он, и Сандра всё-таки успокоилась.
Этот завтрак мог бы длиться ещё пару часов. Мексиканка что-то постоянно щебетала то сыну,
то безадресно — куда-то в пространство за мутным окном. На кухне пахло прогорклой сковородой
и немытой посудой, пахло кофе, от которого пришлось вежливо отказаться, пахло детскими
вещами и кипячёным молоком. Прямо перед окном был протянут шнурок, на котором сохли то ли
половые тряпки, то ли кухонные полотенца, все протёртые, дырявые, и через них струями
пробивался солнечный свет. Он играл пятнами на загорелой пухлой щёчке Педро, и Ян уже сто
раз пожалел, что нет с собой фотоаппарата.
Он достал телефон, вспомнив гениальную речь госпожи Беловой о том, что век громоздкой
фототехники уже ушёл в небытие.
— Чи-и-из!.. — заигрывал Вишневич с ребёнком, чтобы он широко улыбнулся, но вместо этого он
хохотал, пряча перепачканную в свином жиру мордочку в ладошки. — Ну, блин, посмотри сюда!
Ну, посмотри, ну пожалуйста!
Ян смеялся, и Сандра тоже. Смеялась счастливо и почти до слёз. Кто знает, быть может, сцена
с этой невинной вознёй за столом что-то напомнила ей, что-то до боли знакомое, что-то
щемяще-важное...
И в этот момент в кухню вошёл юноша лет пятнадцати. Смех сразу прекратился. Он скептически
оглядел сначала Яна, потом Сандру.
— Quien es este? (
«Кто это?» — исп.
)
— Orlando, por favor, toma tu desayuno y vete a la habitación (
«Орландо, будь
добр, забери свой завтрак и отправляйся в комнату» — исп.
).
Парень снова наградил недобрым взглядом чужестранца, сгрёб остатки яичницы в какую-то миску
и ушёл.
— Мне пора, — скорее для себя констатировал Ян.
— Que?.. — Сандра приблизилась к нему и присела на корточки. — No, no te vayas. Quiero
estar contigo un poco más (
«Нет, не уходи, я хочу ещё немного побыть с тобой» —
исп.
).
— I need to go (
«
Мне
надо
идти
» —
англ
.
).
И это было правдой. Стрелки беспощадно подбиралась к намеченным одиннадцати часам, а ещё
надо было вернуться в отель, забрать аппаратуру и хотя бы зубы почистить, иначе господин
Аллилов и Виктория, без пяти минут Аллилова, в обморок попадают после трёх литров пива,
пачки сигарет и пережаренной яичницы. Расставаться не хотелось, но и оставаться дальше
смысла не было.
Ян решительно поднялся из-за стола. Вдвоём с Сандрой они вышли за дверь квартиры. Вишневич
пристально смотрел в карие глаза, теперь отчётливо видя морщинки и трещинки вокруг них,
крохотные коричневые пигментные пятна возле переносицы, ими же была усыпана шея. Сандра
смущённо растирала её ладонью, которая едва заметно тряслась.
Надо было, наверное, что-то сказать, но на каком языке? Ян молчал, тупо разглядывая
непрокрашенные местами корни волос, где можно было разглядеть редкие седые волоски.
Мексиканка попыталась заговорить, но Вишневич её опередил.
— Слушай... Я не знаю, как у вас тут принято... — он достал бумажник из заднего кармана
джинсов, открыл его. — Я правда не знаю, уместно или нет и... сколько надо...
Сандра, приоткрыв рот, следила за его действиями.
— Мне было хорошо с тобой... Эм... Вот, — Ян вытащил стодолларовую купюру и протянул
мексиканке. — Я не знаю, много это или мало...
Он поморщился от неловкости момента. Ещё больше коробило то, что Сандра никак не
реагировала.
Но вдруг она выхватила бумажку и кинулась на шею Вишневичу. Сандра плакала, что-то
говорила, быстро-быстро, словно пыталась за одну минуту пересказать целую поэму, наверное,
очень важную и красивую, но совершенно непонятную. Она плакала, плакала, плакала, а Ян
гладил её по волосам, уже не пытаясь вникнуть, что именно за слова льются сейчас рекой. Он
просто старался запомнить это ощущение в руке от прикосновения к чёрной глади, мягкой,
опьяняющей, чувственной, подобной которой он ни до, ни уже после никогда в жизни не
встретил.