Страница 115 из 197
Глава 69.
Гоша, как током поражённый, неожиданно резко схватил её за запястье и швырнул лицом в
стену. Девушка едва успела выставить вперёд свободную руку, чтобы не расшибить напрочь лоб.
Она смогла лишь вскрикнуть, скорее от внезапного ужаса, чем от боли, но в следующую секунду
её шею стальной хваткой сковала огромная пятерня. Гоша удерживал её одной рукой в положении
спиной к себе у стены, и Анж почти не могла шевелиться.
— Я ещё раз спрашиваю, кто этот Коля?..
— Гош, ты решил поиграть в садо-мазо? — кое-как отшучивалась Ангелина, хотя ей на самом
деле становилось уже и больно, и страшно.
— Что ж ты творишь-то?.. — глухо заговорил Папаишвили, и Анж ощутила какое-то шевеление
сзади. — Что ты творишь, Анж?..
Он, наконец, расправился с мешающими предметами одежды и без предупреждений врезался
кипящим от возбуждения органом в мягкие ткани девушки, раздирая сотни маленьких капилляров
грубым трением.
— Господи... — Анж стиснула зубы, стараясь не кричать, потому как слышимость в ванной была
великолепная, и на её крик сбежится весь отель. — Гоша, мне больно...
— Мне тоже... — отозвался он, ещё сильнее стискивая шею и увеличивая темп фрикций. — Мне
тоже больно, Анж... Тоже очень больно...
Когда движения прекратились, а Папаишвили всё же выпустил девушку, тишину комнаты разрывали
лишь короткие жалкие всхлипывания. Анж сидела в ванне и обречённо выла в потолок.
Гоша был в комнате, он смотрел на тот самый белый телефон с яблоком, но не притрагивался к
аппарату. А самому ему хотелось отчаянно рыдать в голос, слушая жестокую песнь
изнасилованной души Ангелины Беловой, которая не знала, кого именно оплакивает сейчас — себя
или всех, кого когда-либо обманула.
Сколько прошло времени, пока декорации в номере постепенно сменили эмоциональный окрас, и
два запутавшихся надломанных человека вновь смогли находиться в одном пространстве, —
сказать сложно. Но за окном уже стемнело.
Папаишвили сидел на кровати, почти не двигаясь, он включил картинку на телевизоре,
полностью блокировав звук, да так и глядел полубезумными чёрными глазами в экран, пытаясь
таким образом не сойти с ума, пока за стеной мерно шелестела вода, а возгласы Анж
становились всё тише и тише. Она вошла в комнату, завёрнутая в полотенце. Волосы были
сырыми, слипшимися, капельки с них стекали ручьями по лицу, шее, рукам. Неторопливо пройдя
мягкой поступью мимо стены с телевизором, Ангелина приблизилась к окну. Гоша исподтишка
посматривал на её профиль, освещённый оранжевыми бликами уличной подсветки и ярким экраном
тв-панели с противоположного ракурса.
Какая же она всё-таки красивая...
И как обманчива эта порабощающая красота. В радиусе её поражения обречены на скорую гибель
даже самые логически выверенные мотивы, она крушит, испепеляет, не даёт учуять малейшее
движение рассудка, топит ко всем чертям принципы и гордость. Маленькая девочка, безжалостно
уничтожившая взрослого мужчину.
Анж отдалилась от окна, подошла к кровати. Она не решалась нарушить незримую, но полностью
ощутимую стену, выстроившуюся вокруг Гоши в радиусе метра. Но, к сожалению, кровать была
одна, и разделить её не представлялось возможным. К тому же истерический приступ,
завершившийся десять минут назад, снова накатывал при виде тупо застывшего перед немым
телевизором мужчины, непонятно на что ещё способного от обиды и злости.
И всё-таки Анж села рядом, одну за другой подобрала под себя ноги. Медленно, как будто
расхититель драгоценностей, пробравшийся в хранилище, обходит лазерные заграждения, с
предельной осторожностью, буквально по миллиметру сокращая расстояние до заветного
бриллианта, она опустилась на покрывало, склонив голову у самых Гошиных колен. Некоторое
время они сидели, не шевелясь. Наконец, Гоша бережно переложил её голову к себе на бедро,
вытащил край заправленного одеяла, накрыл им девушку, сам же продолжил пялиться в бегущие
кадры, скучные и неинтересные.
Ангелина вновь всхлипывала, совсем тихонько, и Гоша трепетно стирал слезинки с глаз, всё
ещё не глядя в сторону свернувшегося калачиком тела.
Он долго формулировал первую мысль и всё же заговорил:
— Отец как-то сказал, что нет доверия надёжнее, чем доверие, основанное на фактах. Честное
слово придумали те, кто боится знать правду. Он предложил мне проверить тебя, устроить
слежку, узнать о родственниках, друзьях, учёбе, всё-всё, что можно только узнать. Мы в тот
день поссорились очень. Он оскорбил недоверием мою женщину, а значит, оскорбил недоверием
меня. Думаю, он понял меня, как мужчину, но не понял, как сына. Ведь если бы кто-то пришёл к
нему и сказал: «Надар, твоя жена даёт себя другому мужчине. Сам спроси у неё», он бы убил,
не разбираясь, такого наглеца, потому что тот осмелился заявить о самом большом позоре для
семьи. Уж лучше пусть это окажется правдой, чем подозрения очернят верную женщину, потому
что она дала повод себя подозревать чужим людям. Это подрыв чести, понимаешь? Ты была
честной в моих глазах. Никаких «но». Ты первая, кого я позвал в свой дом, кому готов был
отдать ключи. Я уже сделал дубликат, он уже твой. Я тебя впускаю в дом, в семью, в сердце
своё впускаю. И это мой выбор. Я не позволю подозревать в нечистоте мой выбор, если я сам
выбирал. А теперь что? Получается, я тебе дал себя, а тебе это не надо, да?
— Надо... — сорвалось одинокое слово с намокших от слёз губ.
— А как надо?.. — продолжал рассуждения Гоша.
Он говорил совсем спокойно и даже отстранённо, будто бы читал вслух книгу с монологом
одного из героев — вроде бы с выражением, но словно суфлёр, пристроившийся с краю. Так
Папаишвили себя и ощущал: выброшенным из себя и оторванным от тела сознанием.
— Зачем тебе надо? А этот Коля тоже надо? А ещё кто? Ты как вот думаешь: вот я и ты, а что
у нас есть? Я... Я до сих пор не понимаю. Правда — не понимаю. Объясни. Пожалуйста, Анж.
Пожалуйста. Я так тебя прошу, что не знаю, как ещё сказать. Один раз мне надо знать, но
только правду. Я ж не тупой, я же... Я же просто понять хочу.
— Обещай, что... — она нервно сглотнула. — Что не станешь... никому... мстить,
преследовать. Я больше всего на свете ценю твоё доверие. Обещай. Ты мне нужен...