Этот монстр мой

— Тетрарх Отус был слишком могущественен, чтобы простой преступник смог его одолеть. Мы предположили, что это иностранный шпион, но их практически невозможно поймать. — Он помедлил. — Проситель Сарай, я не знаю, что скрывал Отус и почему он сделал меня козлом отпущения. Я не хотел порочить его имя, поэтому принял обвинение на себя. Но скажу вам: было кое-что странное. Он заставил каждого, кто был в курсе, поклясться не говорить Тетрарху Кадре, что Девушка из Сидранской башни выжила. Отказался посвящать его в ход расследования.

Медленно, словно под воздействием магии, её голова повернулась к Мартинусу. Этого не может быть. Но слова нарастали в её голове, разрывая нервы. Потому что была лишь одна причина, по которой Отус скрыл бы правду от Кадры. Только один человек не должен был знать, что она пережила Падение.

Человек, который столкнул её.

— Нет, — прохрипела она.

— О, да. Одному Эльсар известно зачем, но Отус никогда не был добр к Кадре. Великий Тетрарх, но неважный отец. — Он строго посмотрел на неё. — И вы тоже не вздумайте рассказывать Тетрарху Кадре.

— Не расскажу, — её голос был натянут, как струна, готовая вот-вот порваться. — Спасибо за ваше время, Мартинус. И, если это имеет значение, я не думаю, что Тетрарх Отус заслуживал вашей верности.

Настояв на том, чтобы оплатить его обед, она сохраняла безмятежное выражение лица, пока не вышла из таверны. А затем её вывернуло прямо на траву.

Тетрарх Отус заставил каждого, кто был в курсе, поклясться не говорить Кадре.

Сплюнув на землю, она прислонилась к дереву, чтобы удержаться на ногах. Он не мог причинить вреда четырнадцатилетней девочке. Но разве она не слышала его голос, когда истекала кровью? Разве она не видела предостаточно доказательств его садизма? Он — монстр. Монстры именно так и поступают. Цисуре была права.

— Будь ты проклят, — выплюнула она, втирая ладони в глаза, словно пытаясь выдавить из себя этот образ. Вдали, высоко возвышаясь, виднелась цитадель Академии, а Аоранская башня тёмным дубинообразным силуэтом высилась на западе. — Ты манипулятивный, жестокий ублюдок.

Она не знала, сколько времени простояла так, согнувшись пополам, пока приближающиеся голоса не заставили её отступить туда, где она привязала Каэлума.

Тетрархи приближались к таверне во всём своём официальном величии. Кассандана слабо улыбнулась на какую-то фразу Тулла, хотя глубокие тени под её глазами выдавали, что она предпочла бы оказаться в любом другом месте. Аэлиус милостиво склонял голову перед прохожими и пожимал руки тем, кто подходил его поприветствовать. А позади всей процессии шёл он. «Паршивая овца» Тетрархии. Статуи бывших монархов на крепостных стенах Эдессы выглядели куда более живыми и эмоциональными, чем он.

Глубокий, медленно разгорающийся гнев вырос внутри неё, пока не выжег дотла её прежнее онемение. Ей нестерпимо хотелось впечатать кулак в его лицо, пока этот аристократический нос не раздробится в кровь. Но были способы получше, чтобы причинить ему боль. Вскочив на Каэлума, она вонзила пятки в бока коня и помчалась прочь. В нескольких шагах от главных ворот Аоранской башни она спрыгнула на землю, тяжело дыша.

Думай. Взгляни на факты. Кадра знал, что она жива, когда приказал дать ей новое лицо. Почему же Отус солгал ему о её смерти?

Потому что он знал, что это сделал Кадра. Она горько усмехнулась. Чтобы уберечь приёмного сына от тюрьмы, он уничтожил все записи и превратил её в «мёртвую проститутку», лишь бы его склонный к убийствам подопечный не узнал, что она выжила. Скорее всего, он подкупил целителей и стражников, чтобы те покинули город и хранили тайну её выживания. Эдикт, который все они соблюдали бы, даже после того, как он и его Проситель погибли. А что до Мартинуса, который казался неподкупным и преданным своему Тетрарху — Отус просто разрушил его карьеру. А она сама стала легендой.

Тогда почему Кадра убил Отуса и своего Просителя, несмотря на все эти усилия?

Ей было всё равно. Он разрушил её жизнь. Она разрушит его. Сарай уставилась на Аоранскую башню, пытаясь собрать силы, чтобы ворваться внутрь и разнести всё в щепки. Желчь снова подступила к горлу, когда гладкая ткань мантии Кадры коснулась её кожи. Расстегнув пуговицы, она швырнула мантию на землю и вытащила свой ключ.

— Проситель Сарай. — Фигура отделилась от теней на мощёной дорожке. Она выставила ключ перед собой, словно это могло служить хоть каким-то оружием.

Гайус поднял руки в знак примирения. — Прошу прощения за то, что вторгаюсь. — Он тяжело вздохнул. — Тетрарх Кадра меньше всего хотел бы, чтобы я это делал, но я не могу оставаться в стороне. Вы действительно верите, что он стоит за смертями Просителей? То, что вы видели в нём, разве совпадает с этим образом?

Страх вспыхнул мгновенно. — Ты подслушивал наш разговор с Мартинусом? Ты следил за мной?

— Не намеренно, ясно? Я услышал имя Отуса и решил, что вы спрашиваете о слухах. А вы явно расстроены, поэтому…

— Почему ты следишь за мной?

Он выглядел неловко. — По приказу Тетрарха Кадры, но это для вашей же безопасности! — поспешно добавил он, когда её руки сжались в кулаки. — Хельвус держит вас на прицеле. Половина мужчин в той таверне были из Гильдии Металлов, а вы были в изоляции. Если вы умрёте…

— Виноватым сделают Кадру, — закончила она. — Хочешь знать, что за человек мне открылся? Я… — Она сглотнула, едва сдерживая слёзы.

«Ты всегда была сильной», — с горечью как-то сказала Цисуре. Возможно, даже слишком сильной. Но это было неправдой. Она была не столько сильной, сколько способной притуплять чувства перед лицом худшего, с горьким фатализмом наблюдая, как каждый удар находит свою цель. Она похоронила в себе всё, что причиняло боль и вызывало ярость, став осторожной и замкнутой. Это работало годами. Пока не появился он.

Она невзлюбила его, даже вопреки тому, что поневоле восхищалась его острым, как лезвие, умом, его железной выдержкой и тем, как каждое его движение было наполнено бессознательной грацией человека, привыкшего к насилию. Часть её испытывала тихую гордость, когда он называл её «своим Просителем», в их молчаливом согласии относительно порочности закона. А теперь она могла винить лишь себя в том, что погрузилась в это слишком глубоко.

— Я не могу понять, где в нём настоящее, а где — фасад, который заставляет всех вокруг заискивать перед ним, — отрезала она, находясь на самом пределе самообладания.