Одержимость горца. В его власти

Глава 11

(Алан)

Чёрт возьми.

Каждый раз одно и то же. Словно с сумасшедшим медведем борешься – отбросишь его, а он снова лезет, ослеплённый злобой.

Так и с Гасановыми. Только что разогнали их свору. В воздухе пахло порохом и горелой резиной от подожжённых бочек.

Они даже не пытаются в открытую биться – трусы. Только крадутся, как шакалы, чтобы перерезать провода, поджечь сарай со стройматериалами для школы. Отец мой воевал с их отцом из-за земли и воды. А я... я воюю из-за будущего. За свет в домах, чтобы дети не росли в темноте, как мы. За то, чтобы у них был выбор – остаться в горах не из-за невежества, а по зову сердца. А для старика Гасана и его выродков это – страшнее смерти. Они готовы погрузить всех в вековую тьму, лишь бы ничего не менялось.

Именно из-за этой слепой, тупой ненависти я не хотел вести Веронику к башне. Я знал – за ней присматривают. Любой чужак, а уж тем более женщина, да ещё такая... яркая, как всполох молнии в ночном небе, не останется незамеченной. Я предвидел, что её появление станет искрой в бочке с порохом.

Но я не устоял. Эта её настырность... Её письма с просьбами. Это было не просто упрямство избалованной городской девочки. Нет. В её глазах горел настоящий огонь, смесь отваги и одержимости своим делом. Она смотрела на меня не с рабским страхом, а с вызовом. И это... это сводило с ума.

Ведя коня по узкой тропе, я не мог выбросить её из головы. Я снова чувствовал её в седле передо мной. Каждый толчок лошади прижимал её ко мне. Её спина, гибкая и упругая... Я чувствовал тепло её тела сквозь одежду, слышал её сбившееся дыхание. Она вся была напряжена, как струна, пытаясь сохранить дистанцию, но это было бесполезно. И от этого осознания, от этой близости по телу разливался тягучий, горячий жар. Она была неприступной крепостью, которую я жаждал взять.

А потом... ванна. Мысль о ней ударила в пах, резко и властно. Я снова видел её – мокрую, с кожей, покрасневшей от горячей воды, с распущенными рыжими волосами, липшими к шее. Я вспомнил, как водил губкой по её плечу, как её сосок затвердел под моим прикосновением... А её стоны... Сначала тихие, подавленные, а потом всё более громкие, влажные, вырывающиеся помимо её воли. Она пыталась бороться, пыталась сохранить лицо, но её тело предавало её с потрясающей откровенностью. Эта картина пьянила сильнее любой водки, застила сознание туманом животной страсти.

И этот туман развеялся в одно мгновение, едва я подъехал к воротам. Навстречу выбежала Маринэ, её лицо было белым от ужаса.

– Сбежала, Алан! Она сбежала! – повторяла она испуганно.

Сперва я не поверил. Не может быть. Та, что всего час назад лежала в моей ванной покорная, распаренная, отзывчивая на каждое прикосновение... Её тело говорило мне «да», оно трепетало для меня! Неужели схитрила? Играла, чтобы усыпить мою бдительность?

Волна ярости накатила на меня. Я сжал поводья. Но годы власти и ответственности научили меня обуздывать любой гнев.

Я резко развернул коня к своим людям, собравшимся у ворот.

– Слышали? Её надо вернуть. Она не успела уйти далеко, – громко сказал, чтобы каждый услышал. – Она умна. Не пойдёт по открытой дороге, где её сразу заметят. Она будет идти по краю и прятаться в тени. Поэтому передвигаемся тихо. Берём фонари и прочёсываем тропы. Смотрите в оба.

Я уже мысленно видел её – бледную, испуганную, пробирающуюся в темноте сквозь колючие кустарники.

Я недооценил её. Не учёл, если ей хватило духу приехать сюда и смотреть мне в глаза, то такая найдёт в себе силы и для побега. И, чёрт побери, этот вызов, эта её дикая, неукротимая воля... они вызывали во мне не только бешенство, но и тёмное, глубокое уважение. В ней был огонь.

– Мне нужна она целая и невредимая. Ни царапины. Не смейте трогать её.

Она – моя. Моя находка. Моя навязчивая идея. И я верну её.

Мы прочесали все тропы до рассвета. Я сам вёл поиски, вглядываясь в каждый тёмный поворот, приказывая людям проверять каждую промоину в скалах, где можно укрыться. Эта мысль не давала мне покоя: где она? Спряталась где-то, одна, напуганная? Или... или её кто-то нашёл раньше нас?

С каждой минутой ярость во мне остывала, сменяясь тревогой. Я недооценил её. Не только её упрямство, но и её уязвимость. Я не просто упустил её, я подверг опасности. Она ведь даже не представляет, насколько могут быть опасными горы.

Когда первые лучи солнца позолотили вершины гор, мы вернулись к дому – усталые, пустые. Никто ничего не нашёл. Ни следа.

У наших ворот стоял один из Гасановых. Младший, Ахмед. Он стоял неподвижно, с усмешкой на лице, и ждал.

Сердце замерло. Худшее подтвердилось.

Прежде чем я успел что-то сказать, сойти с коня, он сделал шаг вперёд.

– Ищешь свою птичку, Тагаев? Не трудись. Она у нас.

Кровь ударила в виски. Я почувствовал, как бешено забилось сердце, но сохранял каменное спокойствие.

– Где она? – спросил глухо.

– У отца, – усмехнулся Ахмед. – Рыжая очень понравилась нашему старику. Он говорит, такой огонь должен гореть в очаге настоящего горца, а не... – он презрительно оглядел наши стены, – не в доме предателя, который забыл обычаи предков.

Он помолчал, давая словам впитаться, наслаждаясь моментом.

– Отец отдаст её тебе. Целую. Может быть, – он снова ухмыльнулся. – Но только если ты поклянёшься. Поклянёшься уехать отсюда и оставить в покое мир наших отцов. Уберёшься восвояси, и мы вернём тебе твою русую добычу.

Он стоял, ожидая ответа. Они думали, что нашли моё слабое место. Думали, что я выберу женщину вместо своего народа, своего долга.

Я спрыгнул с лошади и подошёл к нему вплотную. Я видел, как его зрачки расширились от страха, который он тщетно пытался скрыть.

– Передай своему отцу, – сказал я тихо, так что слышно было только ему, – что если на ней будет хоть одна царапина, я сотру ваш род с лица земли. От старика до младенца. Никто не уцелеет. Иди.