Страница 32 из 101
Я медленно сползла по двери на пол, подтягивая колени к груди. Крупная, неконтролируемая дрожь, которую я больше не могла сдерживать, сотрясала всё моё тело. Мои зубы выбивали мелкую дробь. Я обхватила себя руками за плечи, сжимая их до синяков, отчаянно пытаясь согреться, но этот мёртвый холод шёл изнутри, из самой души.
Он здесь, и он заинтересован.
И это осознание было в тысячу раз хуже, чем его презрение в прошлой жизни. Гораздо хуже. Теперь я стала для него желанной целью.
Воспоминания, прорвавшие плотину моего самообладания, новой, разрушительной волной нахлынули на меня, затапливая комнату.
«Темница. Он и двое стражников с бесстрастными лицами стоят надо мной. «Ты опозорила моё имя, Аделаида. Ты запятнала корону, и ты должна понести наказание». Я слышу, как кожаная плеть со свистом рассекает спёртый воздух. Удар и жгучая, невыносимая боль распарывает спину. Ещё один удар, и я кричу. Но не от боли, разорвавшей кожу, я кричу от дикого, первобытного ужаса за своего ребёнка. Я падаю на грязный пол, сворачиваясь тугим клубком, отчаянно пытаясь прикрыть живот своими израненными руками. Плети хлещут по спине, по рукам, впиваются в ноги, вырывая куски плоти, но я держусь. Я стискиваю зубы, глотая собственную кровь. Я защищаю его. Я защищаю моего нерожденного мальчика.»
Беззвучные, горячие и обжигающие слёзы хлынули из моих глаз, заливая щёки. Я изо всех сил зажала рот двумя руками, кусая собственные ладони до крови, чтобы не закричать в голос, чтобы они там, внизу, не услышали мою истерику.
Я плакала не по себе, я плакала по нему. По моему крошечному, нерождённому ребенку, которого я так отчаянно берегла, но так и не смогла уберечь. По той ни в чём не повинной жизни, которую его собственный отец не пощадил.
Я в отчаянии помотала головой, ударяясь затылком о жёсткие доски двери, пытаясь физической болью избавиться от этих тяжёлых, убивающих воспоминаний. Но они всегда были со мной. Они вросли в мою кожу.
«Он всегда приходил в мою темницу один, когда хотел сломать меня окончательно. Он пытался меня продавить, заставить признаться в том, чего не было, а когда не получалось — прибегал к грубому физическому насилию. Я вспомнила его лицо, искажённое яростью. Я вспомнила, как он со злостью хватает меня за волосы и тащит по холодному, скользкому от моей же крови полу. Мои сломанные ногти скреблись по каменным плитам, оставляя кровавые полосы. «Подпиши, — прошипел он мне прямо в лицо, обдав запахом вина и чеснока, и швыряя на грубый стол передо мной свиток с заранее заготовленным «признанием» в государственной измене, — Подпиши эту бумагу, Аделаида, и, возможно, если я буду в хорошем настроении, я позволю твоему ублюдку родиться где-нибудь в убогом монастыре».
Я вспомнила, как именно в тот момент, глядя в его пустые глаза, во мне проснулась настоящая, смертельная ненависть к этому человеку, если его вообще можно было назвать человеком. И я собрав остатки сил — плюнула ему прямо в его идеальное лицо. А в ответ… в ответ он с удвоенной силой, наотмашь избил меня. Я вспомнила, как в тот момент потемнело в моих глазах, и спасительное сознание на миг покинуло меня. Я пришла в себя от обжигающе-ледяной воды, которую он вылил на мое изломанное, дрожащее тело. А затем он просто взял мою безвольную, окровавленную руку, вложил в неё перо и своей сильной рукой начал водить по пергаменту, выводя мою подпись под ложными признаниями, которые стоили мне жизни.
Я задыхалась. Мне катастрофически не хватало воздуха в этой маленькой, душной комнатке. Я судорожно хватала ртом воздух, лёжа на дощатом полу постоялого двора, но на самом деле моё сознание было там, на краю обрыва. Ледяная вода уже смыкалась над моей головой, забивая лёгкие. Я чувствовала её тошнотворный, солёный вкус на губах. Я чувствовала её пронизывающий до костей холод. Я слышала оглушительный рёв голодного моря и тот самый, разрывающий небеса рёв дракона.
Боль, которую я так долго, так старательно держала в узде, выстраивая ментальные щиты, прорвала плотину.
Она затопила меня с головой, смывая все барьеры, унося в чёрный, бездонный омут чистейшего отчаяния и ярости. Я свернулась калачиком на грубом ковре, сжимаясь в комок боли, и позволила этой ночи и …её безжалостным кошмарам поглотить меня.
Я вынырнула из темноты от собственного сдавленного хрипа.
Воздух со свистом ворвался в обожженные, саднящие легкие. Я резко села, до боли впиваясь скрюченными пальцами в жесткий ворс ковра. Было еще темно. В комнате стоял глухой, выстуживающий душу предрассветный холод. Мое платье насквозь пропиталось ледяным потом и липло к дрожащей спине, а щеки стянуло от высохших, соленых слез. Все мышцы ныли и пульсировали так, словно те призрачные плети из кошмара действительно искромсали мое тело на куски этой ночью.
Но сквозь эту фантомную физическую боль, сквозь липкий животный страх и слабость, внезапно пробилось нечто иное.
Я почувствовала жар в руках. Свирепый, пульсирующий жар, нарастающий с каждой секундой в моих руках шел глубоко изнутри, из самых костей, вскипая в венах, сметая всё на своём пути и устремляясь к кончикам пальцев.
Я медленно, с огромным трудом разлепила опухшие, тяжелые веки и опустила остекленевший взгляд вниз.
Я замерла, совершенно забыв, как дышать. Воздух в маленькой комнате внезапно стал невыносимо сухим, он начал угрожающе потрескивать, пахнуло озоном, грозой и расплавленным металлом.
Они не просто светились бледным, робким мерцанием. Мои руки горели. Они были охвачены настоящим, ревущим магическим огнем. Яркие, ослепительно-изумрудные и золотые языки живого пламени дико плясали на моих ладонях, жадно оплетая запястья и пальцы. Они срывались с них раскаленными, шипящими искрами, которые таяли в воздухе, не долетая до деревянного пола.
Огонь не причинял мне вреда. Напротив, он ласкал кожу. Он и был моей болью. Он был слезами по моему убитому сыну и моей непреклонной клятвой выжить и отомстить.
Тяжелые, рвущие душу воспоминания не сломали меня этой страшной ночью. Они сделали то, чего не смогли сделать долгие недели бесплодных медитаций и попыток найти гармонию. Эта сконцентрированная, кричащая агония ударила прямо в самое сердце моей запертой магии, и древняя плотина, сдерживавшая её годами, рухнула окончательно, разлетевшись в пыль.