Страница 71 из 98
Она вдруг заиграла. Это было похоже на сон. Ей так часто снилось, как она сидит за роялем в большом холодном зале и играет невпопад, но только сейчас пальцы разлетались по клавишам, словно кто-то иной управлял ее руками, они попадали куда было необходимо. Тише – громче. Педаль – звук растягивался по залу. Старый «Стейнвей» с податливой клавиатурой был полностью в ее власти. Спроси ее в тот момент, какая нота должна следовать дальше, она не ответила бы на этот вопрос. Она не знала, пальцы играли сами собой.
Тишина зала разбивалась аккордами, но она не думала про зал, она вспомнила почему-то грустное лицо главного героя фильма «Париж», где она впервые и услышала музыку Эрика Сати. Потом перед глазами возникло лицо Светланы, ее Светланы, для которой она сейчас и сидит здесь. Последний пассаж «Гноссиенн», торжественных и трагичных, как поминальная песня. Они как будто выбивались из атмосферы рождественской вечеринки, но Элен подняла руки, и зал, словно сдерживаемый до этого момента, прорвало аплодисментами. Она глубоко вдохнула, впервые за эти пару минут, и почувствовала, как груз, придавливающий ее грудь последний месяц, потихоньку отступает. Вот и все, казнь была недолгой, и она выжила. Можно переходить на следующий уровень.
Элен встала из-за рояля. Включили свет. Зал не смолкал, отзвуки аплодисментов волной прокатились по рядам. Она почувствовала рябь в глазах не то от яркого света, не то от волнения и осторожно, приподнимая край платья, сошла со сцены, почти на ощупь, не видя ничего перед собой – картинка перед глазами плыла, и только маленькая соленая капля замерла на краю ресниц, она смахнула ее тут же и уселась рядом со Светланой. Та обняла ее за талию и прошептала едва уловимое:
— Вот видишь! Это было божественно! Зал не дышал.
— Я тоже, – ответила Элен, и ее отпустило, плечи задрожали. – Я сделала это – шептала она, – я сделала, черт возьми! Я сделала это только благодаря тебе.
Она уткнулась носом в плечо Светланы. В зале снова погас свет, Элен могла плакать, уже не стесняясь быть замеченной. Светлана слегка гладила ее по голове, словно маленького ребенка, податливо свернувшегося калачиком в объятиях доброго родителя.
— Ну всё, всё, – повторяла она. – У тебя все получилось, ты победила саму себя. А это самый сложный противник. Ты чувствуешь запах победы? – Светлана чмокнула ее в макушку, потянулась за сумочкой, достала мандарин и принялась чистить его. Кисло-сладкий свежий аромат пронесся по ряду. Зрители зашевелились.
— Да, чувствую, – улыбнулась Элен и положила оранжевую дольку в рот.
— Как вовремя прошла твоя инициация, прямо под Рождество! Потом Новый год и новая жизнь с чувством абсолютного всемогущества.
Они так шушукались, пока остальные участники концерта сменяли друг друга на сцене. Подбадривая Элен, Светлана умудрялась негласно руководить выступлениями, она отмечала уже выступивших участников, искала глазами в темном зале каждого следующего, держала наготове тексты и речи, чтобы при случае поддержать выступающего.
К концу вечера, когда оставалось всего несколько номеров, ее сумочка затряслась в вибрации. Светлана отклонила звонок с неизвестного номера. Телефон вновь завибрировал, потом еще, пока наконец не пришло сообщение: «Перезвоните, это очень срочно». Совсем не вовремя, в зале возникла суматоха. Конферансье перепутал участников концерта, и группа с театральной постановкой раньше времени вышла на сцену. Светлана ловко отрегулировала очередность и нехотя вышла из зала.
Закончился номер в перьях, возрастные хохотушки сошли со цены, затем следующий. Светлана так и не вернулась в зал. Элен не сиделось, она то и дело оборачивалась в сторону прохода, но дверь оставалась неподвижной. Триумф недавней победы сменился тревогой. Ей вдруг стало очень холодно, голая спина неприятно касалась спинки кресла, шелковая ткань вновь натянулась на груди. На сцене пели и плясали, но она не могла разобрать, что это была за музыка. Она съежилась, обхватила плечи руками в попытках хоть немного согреться. Оставался последний номер.
Внезапный, едва уловимый щелчок двери заставил ее обернуться. По центральному проходу шла Светлана. Ее лицо, и без того бледное, в лучах огней казалось совсем безжизненным. Она молча опустилась в кресло рядом с Элен. Несколько секунд она сидела неподвижно, затем повернула голову, и ее отрешенный взгляд замер на лице Элен. Элен никогда не видела ее такой. Светлана, ее Светлана всегда искрилась жизнью, всегда веселая и озорная, она освещала собою все вокруг, она всегда знала, куда идти и что делать. Но сейчас она смотрела на нее пустым, ничего не выражающим взглядом, губы беззвучно зашевелились.
— Что-то случилось.. – прошептала Элен, сбоку под левой грудью неприятно закололо, она поправила платье.
Это был не вопрос. Она уже твердо знала: что-то случилось. С самого утра она носила в себе это тревожное предчувствие. Типично русское суеверие, которое она всячески пыталась искоренить в себе, все еще крепко сидело в ней, везде и всюду она невольно искала знаки и объяснения происходящему. Так и в тот день. Сначала черное такси, затем номерок «13».
— Моя мать, – произнесла Светлана, но не успела окончить фразу.
В этот самый момент на сцене исполнили последний номер. Несколько залпов серпантиновых пушек, заранее расставленных по сцене и краям зала – и в воздухе закружился золотистый снег. «Vive la vent» – затрубили фанфары. Зал взревел радостным криком и аплодисментами.
— Моя мать умерла, – выдохнула Светлана и откинулась на спинке кресла.
Она лежала так неподвижно несколько минут, серпантин кружился в воздухе, опускался на ее лицо, волосы, черное бархатное платье, золотинки переливались на щеках, как искусственные слезы.
Подали шампанское. Официанты прикатили по центральному проходу изящные металлические тележки, нагруженные бокалами и фруктами. Бокалы тут же разлетелись по рукам.. Нарядные участники концерта и их гости сбились в группки, шумно обсуждая концерт, итоги года и планы на следующий.
Праздник жизни набирал обороты, и на его фоне Светлана была похожа на красивую куклу, у которой внезапно сломался механизм. Она все еще сидела, утонув в кресле и устремив бледное лицо к потолку, пока гости, увлеченные рождественской атмосферой, казалось, совершенно забыли о существовании своего главного массовика-затейника.