Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 65 из 98

Он сказал это тихо, но эти четыре слова прозвучали словно гром, словно выстрел. Я поняла, что это всё, что это конец. Окончательный конец. Это был нокдаун. Нокдаун, но не нокаут. Я словно лежала на поле боя, но могла еще пошевелиться, могла еще дергать ногами в предсмертных конвульсиях.

— Знаешь что! – выкрикнула я в ответ, хоть воздуха в груди оставалось все меньше, от обиды я теряла способность говорить, горло и грудь сжимались в спазме. – Тебе надо поторопиться с фильмом! Закончить уже наконец, а то годы идут, Леа может потерять товарный вид, юность не вечна, придется тебе снова искать Магду. Помоложе.

Я попала точно в цель. Съемки «Камеры» затянулись на годы, и Мартин страдал от этого. Это был самый долгий его проект, но в том не было его вины. Ему просто не везло.

Он ничего мне не ответил, лишь накинул пальто и хлопнул дверью. Я осталась дома одна. Я лежала поперек кровати и не могла пошевелиться. Внутри меня была пустота, снаружи тоже пустота. Я не знала, что делать дальше.

Спустя несколько недель нас ждало еще одно потрясение. Вадим, наш задумчивый мастер съемки, наш гений ракурсов и планов, трагически погиб. Мы узнали от его семьи, что он утонул. Как глупо и как нелепо. Он, силач с телом Аполлона, всегда с легкостью носил камеры и аппаратуру, а утонул, не справившись с волной, океан унес его за собой.

Мартин был убит горем, он потерял оператора, талантливого оператора, когда конец съемок уже почти виднелся на горизонте.

А я.. Я потеряла друга. И из всех людей в их съемочной команде Вадим стал мне очень близок. Лишь с ним одним я могла разговаривать часами, и он понимал меня, возможно потому что мы говорили на одном языке, а может, мы просто похоже смотрели на мир.

В то утро, когда нам сообщили новость, за окном стоял густой туман. Я услышала из телефонного разговора Мартина, что что-то стряслось. А потом он включил громкую связь. Слезы градом покатились из глаз, я плакала по Вадиму, по себе, по своему так и не зачатому ребенку, по всему миру. Все, что накопилось за последние пару лет, хлынуло с бешеной силой.

Мартин метался по комнате, по квартире и от досады рвал на себе волосы. «Что мы теперь будем делать?» – причитал он.

И я злилась, слыша эти его слова, мне было горько и противно, что он плачет не по человеку, он плачет по своей так и не снятой картине.

С тех пор он все чаще выходил из дома и пропадал на студии, с друзьями в барах, черт знает где. Он возвращался поздно ночью, когда я уже спала, и тихо ложился на диване в зале. Потом ему было нужно уехать из Парижа на несколько дней по делам. В один из таких свободных майских дней Анна, коллега в редакции, сказала мне:

— Пойдем сегодня вечерком с нами в бар, потанцуем, тебе надо проветриться, а то ты уже совсем зеленая!

И мы пошли в «Хемингуэй», тот, что в отеле «Ритц». Мы танцевали ночь напролет и пили столько, сколько я уже давно не пила. Я начала с сухого мартини, потом мужчины, болтавшие за соседним столиком по-английски, угостили нас «Френч 75», потом был авторский коктейль бара с ромом, а дальше я не помню. Мы потеряли счет бокалам и времени. Гремела оглушительная музыка, и десяток извивающихся тел сплелись в одной танцевальной оргии. Я пила и кружилась, пытаясь вытравить из себя все печали последних лет.

Я приползла домой под утро, не помня, как оказалась в такси. Какое чудо, что я умудрилась приехать одна, да еще и по нужному адресу. Мне было жутко дурно, я с трудом добежала до туалета, и весь коктейль коктейлей, смешавшийся внутри меня накануне и тщательно взболтавшийся на танцполе, вырвался наружу.

Я стояла на коленках над унитазом и вдруг увидела, как по кафельному полу, медленно перебирая лапами, полз муравей, видимо уже травленный кем-то. Откуда только взялись эти твари в доме? Вероятно, их привезли с собой соседи. Не внушавшая доверия парочка только-только заселилась слева от нас. Мне хотелось прихлопнуть его каблуком босоножки, там как раз стерлась набойка, и каблук оголился, выпустив наружу железный штырь. Прихлопнуть эту гадкую ползающую тварь со всей силы, расколоть кафель. Но я не могла пошевелить рукой. Тело обмякло. Муравей уныло полз по неровному кафельному стыку. Этим тварям всегда кажется, что стыки сделаны специально для них, как ковровые дорожки. Из-под тумбы выполз второй. Они кружили по полу в хаотическом танце, как и мои мысли.

По телу бежал озноб, голова была готова расколоться вдребезги. Мне никогда не было так плохо. «Хорошо же развеялась», ругала я себя. Еще сутки я пролежала ничком в полном одиночестве.

Через день мне стало немного лучше. Голова уже не болела, однако меня продолжало кружить, то и дело к горлу подступала тошнота, но она уже не вырывалась наружу. Я зашла на кухню, открыла холодильник, и привычный запах любимого камамбера заставил меня захлопнуть дверцу. Я пыталась прислушаться к своему телу и вдруг отчетливо ощутила новое для меня чувство – не сильно выраженную, но неприятную тяжесть в тазу. У многих моих знакомых этот служило признаком начала месячных, но у меня они всегда протекали безболезненно. Да и не было их. Как будто давно не было. Я с ужасом схватила календарь – сегодня был пятый день задержки..

Я помчалась на первый этаж, в аптеку, в чем была, домашнее платье развевалось на ветру.

Фармацевт, милая девушка с кучеряшками настойчиво предлагала электронный тест.

— Вы сможете использовать его многократно, кроме того, он отражает показатель гормонов.

— Дайте мне обычный, самый что ни есть простой. – Мои руки дрожали, отсчитывая монеты.

Я понимала, что в текущем состоянии я даже не разберусь, как работает этот электронный агрегат. Мне хотелось просто поскорее пописать на полоску и увидеть линию. Просто линию. Одну линию.

Я взлетела обратно наверх и заперлась в туалете, словно прячась от свидетелей, хотя дом был пуст. Я зажала пальцами эту маленькую неудобную полоску, боясь уронить ее в унитаз. Через минуту на ней одна за другой появились две розовые линии.

Я ждала этот момент почти два года. Почти два года я сходила с ума каждый месяц. И теперь, когда Мартин был неизвестно где и я сама не понимала, хочу ли я еще чего-то, две розовые полоски предательски смотрели на меня перевернутым знаком «равно».