Страница 7 из 124
Позднее в христианской культуре лилия стала символом Девы Марии. Белизна цветка, ассоциирующаяся с чистотой и целомудрием, сделала его неотъемлемой частью иконографии Благовещения: архангела Гавриила часто изображали с лилией в руке, а Мария держала ее как знак непорочности. Лилии связывали и с храмом Соломона: библейские колонны Яхин и Боаз, стоявшие у входа, венчали капители, украшенные изображениями распустившихся лилий. В народных преданиях эта связь становилась еще более прямой: говорили, что Мария коснулась желтой лилии, и с тех пор та навеки стала белой.
Лилия появляется и в преданиях Западной Европы. В Нормандии рассказывали печальную историю о рыцаре, считавшем себя неуязвимым для любви. Он предпочитал уединение, подолгу бродил среди поросших мхом надгробий и в кладбищенской тишине размышлял о бренности мира. Но однажды среди старых плит он увидел спящую девушку в самоцветах и жемчугах, с кожей такой бледной, что она казалась сотканной из лунного света. Он наклонился, коснулся ее руки, и в тот же миг забыл все свои обеты.
Неизвестный автор. Мадонна с младенцем и святыми. Около 1515 г. Национальная галерея. Лондон, Великобритания
Проснувшись, незнакомка улыбнулась ему мягко и доверчиво. Рыцарь признался во внезапно вспыхнувшем чувстве и предложил ей свою руку и сердце. Девушка согласилась, но поставила условие: никогда и ни при каких обстоятельствах при ней нельзя было упоминать о смерти. Они поженились в тот же день, и их счастье стало предметом зависти для всей округи. Когда на мужа накатывало уныние, молодая жена касалась его лба белой лилией, и тревоги отступали, словно растворяясь в воздухе.
Прошел год, наступило Рождество. В замок съехалась нормандская знать. Рыцари щеголяли орденами, дамы блистали драгоценными камнями, а под сводами залов не умолкали музыканты. Когда наступила минута затишья, в зал вошел менестрель и запел о любви, надежде, дружбе и подвигах. Но едва в его песне прозвучало слово «смерть» – неизбежный удел каждого воина, – как юная жена рыцаря вскрикнула и безвольно упала на руки мужа. Спустя мгновение вместо девушки в его объятиях оказалась белая лилия. Лепестки осы´пались, как только он коснулся их пальцами. Зал наполнился нежным ароматом цветов, и в наступивший тишине гости услышали едва уловимый вздох.
Потрясенный исчезновением супруги рыцарь покинул замок, и больше его никто не видел. Говорили, что он ушел той же дорогой, что вела к кладбищу, где он впервые встретил лилейную деву. А когда на землю лег первый снег, он был белым и легким, будто лепестки тех лилий, что выпали из рук несчастного мужа.
Альфонс Муха. Лилия. Серия «Цветы». 1898 г. Музей Мухи. Прага, Чехия
О том, как Лотис спасалась от Приапа, а Одиссей столкнулся с лотофагами
Лотос почитали в разных культурах: от долины Нила до Китая. Египтяне видели в нем знак возрождения, буддисты и даосы связывали его с чистотой духа, а в античной традиции цветок появлялся рядом с нимфами, сатирами и богами. Уже в памятниках Древнего Египта лотос играл особую роль: из него поднималось солнце, распускающийся бутон символизировал пробуждение мира, а погруженный в воду цветок напоминал о цикличности времени. В Индии на лотосе восседали божества, с его лепестками сравнивали глаза и руки богинь, а сам цветок стал моделью мирового порядка. В Китае он прочно вошел в поэзию и живопись как знак чистоты, рождающейся «над мутной водой», и бесстрастия мудреца, который сохраняет внутреннюю ясность, оставаясь в мире перемен.
В античном Средиземноморье лотос получил сразу несколько пластов смысла. Греки называли этим словом разные растения: и водные лилии, и кустарник Ziziphus lotus, и плоды, употреблявшиеся в пищу. В трактатах по ботанике встречается несколько вариантов описания этого растения, а поэты использовали образ лотоса как символ забвения, сладкого сна или ускользающей красоты.
Пармиджанино. Приап и Лотис. Около 1530–1550 гг. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США
В поэме Овидия «Фасты» появление лотоса сопровождается множеством чувственных деталей. Во время лесного праздника, где танцевали наяды, дриады, боги и сатиры, Приап заметил нимфу Лотис, чья красота затмевала всех остальных. Вино и буйное веселье подогрели его желание, и он решил во что бы то ни стало овладеть девушкой. Дождавшись, когда праздник стихнет и все уснут, он приблизился к нимфе, спрятавшейся в тени клена. Но стоило ему наклониться, как осел старого Силена внезапно заревел и разбудил Лотис. Испуганная нимфа бросилась прочь, и весь лес разразился хохотом, увидев Приапа в столь неловком положении. Оскорбленный бог убил осла и ринулся догонять беглянку, но Лотис успела обратиться к богам за помощью. Те вняли ее мольбам и превратили девушку в лотос.
Овидий продолжает эту историю в «Метаморфозах». На берегу озера росло дерево с крупными алыми цветами. Нимфа Дриопа, не зная о судьбе Лотис, сорвала один из бутонов, чтобы сплести венок для подруг-нимф. Но из сломанного стебля проступила кровь. Девушка отпрянула, слишком поздно поняв, что причинила боль живому существу. В наказание она сама превратилась в дерево – ее кожа стала корой, пальцы обратились в ветви, а ноги стали неподвижным стволом. Так Овидий связывает судьбу двух нимф.
Теодор ван Тюльден. Одиссей на острове лотофагов. Гравюра. XVII в.
Образ лотоса возникает и в «Одиссее» Гомера, однако играет здесь иную роль. По дороге домой после Троянской войны Одиссей причалил к земле, где обитало племя лотофагов. Жившие в безмятежном забвении, они угощали странников сладким плодом лотоса. Спутники Одиссея, отведав диковинного угощения, погрузились в мягкое, одурманивающее забытье. Они забыли о цели путешествия и отказались возвращаться на корабль, будто мир за пределами острова для них перестал существовать. Одиссею пришлось силой увести их к судну и привязать к скамьям, чтобы никто не мог вернуться к цветку, дарующему забвение.
О том, как святой Георгий лишил змея клыков и как они превратились в львиный зев
Львиный зев – общее название целой группы растений рода Антирринум. Их объединяет характерная форма цветка: удлиненный венчик с широким «зевом», который кажется живым из-за того, как он раскрывается и сжимается при прикосновении. В разных областях Европы такие растения считались хорошими оберегами для дома и сада, а их необычная форма сама вызывала ассоциации с чудовищами из народных преданий.