Развод. Ты сделал свой выбор

— На основании того, что ты мне все испортила! Всю работу! Все планы! — его тон резко срывается на крик. — Я тебя уничтожу, тварь! Сожгу дотла! Кто тебе позволил подавать на развод? Кто? Ты думаешь, что вправе самостоятельно что-то решаешь? Я детей у тебя заберу! В щепки разнесу тебя в суде!

Он кричит, а я молча слушаю. Не даю волю эмоциям, хотя они накрывают меня с головой, потому что сейчас каждое сказанное им слово, каждый срыв — ещё один гвоздь в крышку его гроба в глазах суда.

— С угрозами закончил? — спрашиваю я, когда он замолкает, переведя дух.

В ответ — матерная тирада и гудки. Он бросил трубку.

Я опускаю телефон, отключаю запись. Руки дрожат. Но не от страха. От ярости. Чистой, неразбавленной ярости. Я звоню Елене Викторовне, почти не дыша, пересказываю разговор.

— Записали?

— Да, как вы и говорили.

— Отлично, — её голос деловит и спокоен. — Теперь слушайте внимательно. Нужно обратиться в органы опеки. Сегодня же. Скажите, что подали на развод, что проживаете с детьми, а отец угрожает их забрать. Попросите, чтобы они зафиксировали, что дети живут с вами и условия соответствуют норме. Это очень усилит вашу позицию в суде. Сфотографируйте всё: детей, их комнаты, кухню, еду в холодильнике. Соберите медкарту Киры и Александра, покажите, что вы водите их по врачам. В школе Саши возьмите справку, что вы занимаетесь его учебой, и сами покупаете всё необходимое. Всё это покажет суду, что вы — главный воспитатель. Что до квартиры, не переживайте. Он не сможет продать ее без вашего ведома.

— Хорошо. Я сейчас же поеду и все сделаю.

Вешаю трубку. План ясен. Чёткий, как инструкция. Я собираюсь с духом и выхожу из своей комнаты. Саша сидит на кухне, что-то пишет в тетради.

— Саш, мне нужно сходить в опеку и в школу, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Собрать кое-какие бумаги. Это нам поможет в суде.

Он поднимает на меня взгляд. Умный, взрослый взгляд.

— Ты уверена, что нам это поможет? — переспрашивает он. — Или только тебя вымотает?

— Поможет, — уверенно говорю я. — Я сильнее, чем ты думаешь. Где вообще весь твой оптимизм?

— Мне страшно, мам, — признается он, закрывая тетрадь. — Я не хочу, чтобы нас оставили с отцом. Ни меня, ни Киру. Она моя сестра. Я не позволю ему отнять ее, а зная его, он будет воевать только за нее, чтобы как можно сильнее задеть тебя.

— Мы справимся, — отвечаю я его же словами, сказанными мне ранее. Подхожу ближе, обнимаю и чувствую, как его тело слегка подрагивает. — Подстрахуешь с Кирой? Сможешь забрать из садика, если я задержусь?

— Без проблем, — кивает он. — Пока тебя нет, я посмотрю, что там к школе надо докупить.

Я улыбаюсь ему, поворачиваюсь, чтобы надеть куртку, и замираю. В дверном проеме стоит Максим. Его лицо искажено злобой. Как он вошёл? Я не слышала звонка. Не слышала стука. Да, даже щелчка ключа в замке.

— Что ты задумала? — его голос — низкое, опасное шипение. — Опять побежишь к своему адвокату? Будешь и дальше строчить на меня кляузы?

Он делает шаг вперёд. Я отступаю.

— Уходи, Максим, — говорю тихо, стараясь не привлекать внимания Саши. Скорее всего он тоже не слышал, что к нам заявился Максим. Иначе, он бы уже стоял здесь.

— Я тебя предупреждал, — он бросается вперед, хватает меня и с силой прижимает к стене. Его ладонь сдавливает мне горло. Дышать становится нечем. — Я сказал, что мы продаём квартиру! Ты меня слышишь?

Резко дергаюсь и случайно смахиваю с тумбочки связку ключей. Она с оглушающим звоном валится на пол.

Я пытаюсь вырваться, но Максим намного сильнее. Боковым зрением вижу, как из кухни высовывается Саша.

— Мам, у тебя что опять всё из рук валится? — бодро спрашивает он, но тут же замирает, увидев картину.

Его лицо меняется. Он срывается с места.

— Отпусти её! — рычит он, бросаясь на отца.

Максим, не разжимая хватки на моём горле, другой рукой с силой отталкивает сына. Саша летит назад, ударяется о косяк двери с глухим стуком.

— Саша! — хриплю я, пытаясь вырваться.

Из последних сил пинаю Максима, но промахиваюсь. А в ответ он лишь сильнее сжимает мою шею.

— Саша, не надо! — пытаюсь крикнуть, но получается лишь хриплый шепот.

Но Саша уже не слышит. Он снова бросается вперед, его лицо покрывается красными пятнами, глаза полны слепой ярости.

— Урод! Отпусти маму!

Максим снова отталкивает его, на этот раз ещё сильнее.

— Я никогда не считал тебя своим ребенком! Ничтожество, которое ни на что не способно! — кричит он сыну.

Саша слишком резко отшатывается, его глаза расширяются от боли и шока. Он стоит, прислонившись к стене, и дышит как-то странно — коротко, прерывисто, со свистом.

“Никакого стресса, никакого стресса” — слова его врача крутятся у меня в голове, как заезженная пластинка. Я вижу, как грудь сына судорожно вздымается, как он хватает ртом воздух и не может вдохнуть.

— Урод! — толкаю мужа из последних сил и наконец вырываюсь.

Кидаюсь к Саше. Он уже не стоит, а медленно сползает по стене, его лицо бледнеет, губы синеют. Он пытается говорить, но вместо слов вырываются только хрипы.

— Саша! Саша, послушай меня! Дыши! Давай, дыши! — я хлопаю его по щекам, но он не реагирует. Его взгляд стеклянный, устремленный в никуда.

Слёзы текут по моему лицу, но я их не замечаю. Я вижу только его — моего мальчика, который прямо сейчас задыхается на моих глазах.

— Саша!

Я хватаю его. Подставляю плечо. Он тяжелый, почти безвольный. Мои ноги подкашиваются, но я не могу его отпустить. Тащу его к двери, к выходу. В голове только одна мысль, одно слово, выбивающееся в такт бешеному стуку сердца:

— Больница. Нам срочно нужно в больницу.

Глава 30

Кристина

Я мечусь по холодному коридору неотложки, как раненое животное. От стены до стены. Десять шагов туда, десять обратно. На потолке мерцают люминесцентные лампы, отбрасывая жёлтый, больной свет. В воздухе пахнет антисептиком и страхом. Мои ноги подкашиваются, но я не могу остановиться. Остановиться — значит сойти с ума.

Максим даже не поехал с нами. Не помог. После того, как Саша начал задыхаться, он просто.. растворился. Будто его и не было в той квартире. Будто он призрак, наваждение. Трусость. Чистейшая, подлая трусость человека, которому я доверяла. Которого когда-то любила.

За дверью реанимации сейчас лежит мой сын. Мой мальчик. Как кратко мне сказали врачи — у него обострение аллергии. На фоне сильнейшего стресса развилась бронхиальная астма. Слова врача все еще звенят в ушах, как погребальный колокол.

“Едва откачали”.