Страница 8 из 12
Глава вторая Связанные красной нитью
Время может быть клеткой. Но ключ всегда рядом, на тонкой красной нити сердца.
Отец и брат не разговаривали пять лет с того дня, как Юншэн покинул дом без отцовского благословения.
Мать была покладистой женой и делала все, что говорит ей муж, но она перестала смотреть ему в глаза. Она подчинилась и не приближалась ко мне лишний раз. Не обнимала и не успокаивала. Не целовала и именем «Ан-Ан» не назвала больше никогда, а я больше не слепила из глины ни одного чайного божка, опасаясь, что отец снова отберет у меня даже кусок сухой глины, делающий меня чуточку счастливее.
Я не любила находиться дома с семьей, но идти мне было некуда, и чтобы есть горячую еду и спать на теплом кане – печной кровати, приходилось много работать и много молчать.
Отец никогда не говорил этого вслух, но я видела его взгляды, обращенные к земляной дороге, со стороны которой он ждал появления сына, а тот не приходил. Чтобы проводить больше времени под открытым небом, отец рубил бамбук и клеил зонты, покрывая их рисовой бумагой и маслом, – не намокающие ни под каким ливнем.
Этому знанию более трех тысяч лет – как и чем смазать бумагу, чтобы она не пропиталась влагой, чтобы отталкивала дождь. Порой мне казалось, отцу тоже три тысячи лет. Что он и я, как зонт и вода, – отталкиваем друг друга.
Возможно, боги сжалились над стариком и всеми нами. В последний день жизни Юншэна мы все увидели его, когда он явился внезапно и без предупреждения на пятидесятилетие отца. Я наблюдала за листочками Алой мантии, тянущимися к ступням брата, пока он шел по тропе и нес что-то огромное и вытянутое у себя на плече.
Чайный куст желал то ли остановить его, то ли к нему прикоснуться. Юншэн прошел мимо, как обычно, ничего не заметив, а я выбежала на тропу и провела рукой по листочкам.
– Он дома, все хорошо!
Листья чая сложились треугольником и быстро-быстро замотали веточками из стороны в сторону.
– Что не так? – я обернулась на желтые окна дома, слыша радостные возгласы отца, – они рады, что брат приехал. Мы все помиримся! Отец даст благословение Юншэну на учебу, не бойся, – успокаивала я разбушевавшийся чайный куст, который то и дело переворачивал листья алой стороной, демонстрируя мне кровавый орнамент (тогда я еще не знал, что он точь-в-точь совпадет с тем, что окажется под разбитой головой Юншэна).
Брат окрикнул меня из приоткрытого окна, и я побежала в дом. Я скучала без него и не хотела, чтобы он решил, что болтовня с растением важнее встречи с ним.
Оказалось, что тот вытянутый предмет – подарок отцу. И не что иное, как… гроб[8]. Дарить гроб – это высший знак уважения и почтения.
В том гробу отец действительно похоронил себя. Вместе с телом брата была погребена душа отца, давно забывшего про второго ребенка.
Отец винил себя в смерти Юншэна.
Это он не благословил его на обучение в университете и переезд в город. Это он не разговаривал с ним пять лет и только на пятидесятилетие, когда отец изо всех сил скрывал, как сильно он ждет приезда сына, и когда прятал слезы, стоило тому показаться на проге, только тогда отец обнял своего наследника. Как обнимал он его, закрывая крышку гроба, отдав четыреста тысяч юаней[9] за организацию похорон и покупку кладбищенского участка, земли для которого в Китае почти нет.
В рот брата отец вложил настоящую золотую монету, решив не использовать имитацию: глину или бумагу ради экономии, что не было запрещено. Отец делал все, чтобы в загробном мире его сын ни в чем не нуждался. Он сжег столько ритуальных денег, домов, драгоценностей, мобильников, часов, машин и одежды из бумаги, что теперь у брата всего в сто раз больше, чем было здесь – в мире людей.
Через год в день памяти отец сжег целый бумажный дворец в три метра высотой, картонный поднос с такой же картонной едой (брат частенько перекусывал чем-то подобным в забегаловке «Горизонт»). В огонь летели бумажные слуги, оборудование для подводного плавания, горные лыжи, постельное белье, ботинки, разрисованные в стиле известного бренда… и только одну фигурку мать не позволила спалить.
– Остановись! – она преградила собой кострище, – это… это…
Лоб отца блестел каплями пота, а грудь тяжело вздымалась:
– Проститутка это! – выдавил он. – Скоро я найду ему мертвую жену. А пока довольно и девки!
– Мертвую жену?.. – повторила мама и попятилась, пока я пряталась за углом, подслушивая и подглядывая.
На сжигание ритуальных денег[10] отец и маму брать не хотел, но она просто шла за ним следом, пока он и пятеро нанятых в помощь людей тащили, а потом собирали дворец из ста помещений для брата, при жизни делившего комнатку в подсобке с четырьмя сотрудниками продуктовой лавки.
– Это не законно… это запрещено почти сто лет – женить на мертвых… Очнись! Сына нет! – пыталась она отговорить мужа.
– Он есть! Он в ином мире, жена. Его грезы[11] закончились, и он пробудился! – Отец швырнул картонную проститутку в яркой короткой юбке розового цвета в пламя. Оголодавший всполох лишил ее «одежды», а заодно «кожи» и «костей» за пару мгновений. – Он живет… там. И ему понадобится жена. Я отправлю ему такую! Куплю и отправлю!
– Ты, – мама схватилась рукой за сердце, – скоро ты отправишь ему мать! Меня ты тоже сожжешь?
Такие похороны через кремацию оплачивались государством ради экономии земли, еще и выплачивали небольшое пособие семье.
– Ступай домой. Говорил остаться, нет же, увязалась!
– Так получилось, – кивнула она, – что я за тобой на привязи шла двадцать пять лет. Потерпи всего день и делай с поводком что хочешь.
Я вжалась в стену, когда по контуру моей тени юркнула тень матери. Она уходила прихрамывая, держась за плечо. На рассвете ее нашли на автобусной остановке. Без признаков жизни, без дыхания и сердцебиения.
Отец отправил ее к брату самым дешевым способом, как она и предполагала, путем сжигания, а прах развеял над морем. Правительство вернуло отцу половину зарплаты среднего по доходам ханьца[12].
Единственное, что хотелось сжечь мне, – криминальный отчет и заключение, в котором я дам брату ответ о том, кто его убил и за что.
Ни отец, ни мать, ни я… ни полтора миллиона служащих полиции этого не знали.
Брата нашли, лежащего лицом вниз. Его нос и рот были погружены в лужу крови. Правая рука вытянута над головой, кулак сжат, а в нем бечевка, на которой не оказалось отцовской бусины дзи.
Он выкрал бусину, когда приезжал на юбилей. Вероятно, кража (заимствование, по его мнению) артефакта была главной причиной приезда.