Страница 4 из 12
Ноги понесли меня не в сторону дома, а в сторону небесной лестницы. Шмели никогда не боялись меня и не улетали, если я прикасалась к ним, а мне их теплые мягкие шкурки давали чувство успокоения и нежности, какой-то только нам понятной нужности друг другу.
Для всех они были букашками, какой была и я для своей семьи.
Стоит мне оказаться в центре спирали, и я узнаю точно – чья душа уходит в небо и почему шмели решили мне об этом сообщить. Оставался всего шаг, но сделать его я не могла, чувствуя, как по щекам капают слезы.
– Шэнь! – услышала я голос лучшего друга моего брата по имени Лян Фан.
Фан был еще только точкой на горизонте поля, и пока он не распугал шмелей, я сделала шаг сквозь расступившийся жужжащий строй.
Внутри воронки самый толстый и пушистый шмель с круглой мордочкой, так похожей на мордочку кота, опустился в центр моего лба.
– Маофэн[3]… – Я прикоснулась к шмелю. – Это ты?
Котошмель опустил голову, прижимаясь мордочкой к моему лбу, но новый крик Фана распугал насекомых, оставив меня заплаканную с поднятыми к небу руками.
– Шэнь! – Запыхавшийся Фан приблизился ко мне. Лицо его было белее риса, губы распахнуты. Он не знал, как сказать мне то, что навсегда изменит мою судьбу, – случилась трагедия, Шэнь… Мне очень жаль, но…
– Знаю. – Я обернулась к Фану, избавив его от необходимости сообщить мне дурную весть. – Мой брат. Он ушел по лестнице в небо. Юншэна… больше нет.
– И еще, – Фан сделал глубокий выдох, – божественной бусины дзи – тоже нет. Она исчезла.
Половинка бусины, о которой говорил Фан, появилась в нашей семье вместе с другими небесными артефактами, когда отец был на грани отчаяния. Он только что заплатил взнос за право родить второго ребенка, испытывал хроническую боль, лишившись почки, но был вынужден тяжело работать на земле, страдающей от засухи, и ковать мечи, которые отказывался продавать, считая их недостойными творениями.
Молясь богам, отец падал ниц, царапая кожу у себя на лбу. Он молился о дожде, о знаке, о напутствии – что ему делать и как прокормить семью. Соленые слезы и горячая кровь фермера напитывали землю вокруг пересохшей в тот год Янцзы. Боги услышали молитву и отправили ему свои дары: древний меч, половинку бусины дзи и чайные листья с алыми прожилками.
Вместо капель влаги в центр отцовского лба, прямо в его выбитую усердной молитвой рану, упала нефритовая бусина. Хорошо, что не задело лезвием гуань дао, рухнувшим рядом, лишь припорошило охапкой чайных листьев с алыми прожилками.
Бусина была черной половинкой, которой не хватало второй части. Ее покрывали символы древних иероглифов с алыми крапинками. Отец знал, что красные точки в бусине дзи говорят о содержании в камне железа, но только не в этом.
Бусина в руках отца сохранила капли крови.
Не зная, что делать, отец сунул ее в рот, чтобы смыть грязь и сразу же ощутил, что бусин стало две. Достав их, он понял, что бусина была всего лишь тайником – оболочкой для хранившегося внутри нее семечка.
Отец понял, что так выглядит семя чайного куста, вот только сажать их нужно свежими в подготовленный грунт, а не в шедшую трещинами землю, как сейчас.
Он подобрал меч гуань дао[4], собрал все до последнего листочка. Бусину и семечко чайного куста не выпускал изо рта, пока ковылял домой, держась за недавно прооперированный и еще не окончательно заживший бок.
Сунув семечко в рот, отец напитал его влагой собственного тела, продержав его так сорок восемь часов, пока таскал с реки воду, соединял дерн, гравий, перегной и торф, и, когда все было готово, он опустил семечко в неглубокую ямку, прочитал молитву, прося о плодородности почвы, а на утро обнаружил шесть всходов.
Семечко одно, а кустов выросло ровно шесть и ни одного более.
В провинции Фуцзянь в горах Уи производят чай улун, что носит название «Большой красный халат»[5]. Тот чай за килограмм веса оценивается в сумму выше миллиона долларов, ведь за сезон срывают всего четыре зеленых листа с каждого куста.
Свой чай отец назвал Алой мантией[6] и часто приговаривал, что только его кусты искрятся алым, хоть никто из тех, кто слушал байки отца и даже приходил к кустам, не застал подобного чуда. Как и отец, переставший звать гостей. Если и было в кустах что-то божественное, то открываться другим чай не торопился.
Отец боготворил дары, считая рухнувшие на него артефакты посланием небожителей: бусина, меч и чайный куст помогли нашей семье справиться в тяжелое время и выжить, но ради чего? Чтобы куст рисовал кровью брата на своих листочках, а половинка бусины пропала с зажатой в кулаке Юншэна бечевки?
Что это за проклятое спасение – и кто даровал такие испытания отцу?! Тоже мне! Помощь небожителей!
Я ненавидела артефакты, еще не зная, что имею к ним самое прямое отношение.
Долгие годы отец пытался выковать меч, похожий на рухнувший гуань дао, но у него получались жалкие реплики. Отличные, по мнению всех остальных, но никудышные, по мнению создателя. Не тот сплав, не тот нефрит, не та рукоять и даже шелк для алых лент тоже оказывался не тем! Спрятав артефакт в прозрачный саркофаг, отец никому не позволял доставать оружие или прикасаться к нему. Свои реплики гуань дао он ненавидел и потому переключился на создание глиняных кувшинов и склеивание зонтиков из бамбука и рисовой бумаги.
Мама рассказывала, что в роду Чжоу когда-то были лучшие кузнецы и гончары, прославившие фамилию на века. В нашем кольце времени дар древних не передался ни отцу, ни брату. Юншэн ничего не понимал в работе на земле или с металлом и вылепить из глины мог разве что «навозные» шарики для жуков – так обозвал Фан поделки брата, когда тот в первый и последний раз работал с глиной, добытой мной с берегов Янцзы.
А вот в моих руках глина будто бы оживала. Чайные божки, которых я лепила, не используя инструменты (они стоили денег, а на меня отец не тратился), а только бамбуковые палочки, камушки и осколки ракушек, приносили мне немного денег, которых хватало на проезд до библиотеки и обратно, если у меня заканчивались книги.
К сожалению, именно слепленный мной чайный божок в виде котошмеля стал причиной ссоры отца и брата и началом конца рода Чжоу. В тот день Юншэн высказал все, что думает, но после того больше не мог оставаться в отчем доме. Мне было десять, а Юншэну пятнадцать, когда брат ушел из семьи. Он сбежал, и мы не знали, куда, как его искать и где.
Изредка я получала от брата короткие письма, в которых он сообщал, что работает и учится, но просил не искать его.