Страница 5 из 12
Лян Фан помог Юншэну, устроив его временно на подработку к родственникам, торгующим лапшой в лавке. Фан был хорошим другом брату и не выдал его местонахождение. Все, что мне оставалось, – верить словам Фана, что с Юншэном все хорошо, и с нетерпением ждать следующего письма.
И я верила.
Я всегда была немного влюблена в друга брата, мечтая, что, когда мы вырастем, Фан и Юншэн поступят на работу в полицию, о которой мечтали, а я буду работать в библиотеке и брать любые книги, когда только захочу, быстрее любого желтоволосого иностранца.
Мечту брата пришлось исполнить мне.
Я стала полицейской, а Фан – моим начальником. К тому времени мы уже не понимали – кто мы друг другу? Друзья, коллеги, названые брат и сестра? Но кем мы так и не стали, так это парой. Сколько бы шагов к сближению ни предпринимала, я словно бы отпугивала Фана. Чувствуя его взгляды, его участие в моей судьбе, покровительство и заботу, я давала Фану тысячи шансов, но, приближаясь к нему, замечала, как взгляд его становится расфокусированным и он будто перестает меня видеть.
Улыбка с его губ спадала, на виске могла проступить капля пота. Фан начинал нести какой-то бред, шутить не в тему, и я поскорее отстранялась от него, опасаясь, что мы превратимся в совершенно чужих.
С Алой мантией – кустом, который вырос из семечка, найденного отцом внутри бусины дзи, у меня были куда более близкие отношения, чем с парнем, не выходящим из головы.
Алая мантия умела слушать и слышать. Я замечала неслучайные прикосновения листьев, а узоры красной стороны листа рассказывали мифы и легенды, складываясь картинками, о которых я никогда не читала и не слышала: о смелом воине и прекрасной девушке на берегу пруда, о шмелях и танцующем в бою монахе с головой, покрытой острыми длинными шипами, о красном сверчке, превращающемся в боевую фею.
В вечер, когда Юншэн поссорился с отцом, мы заваривали наш семейный чай.
За неделю до этого я слепила своего лучшего чайного божка – наполовину кота, наполовину шмеля. Шубка его была будто бы пушистой, хоть и глиняной, столь филигранно мне удалось передать структуру черно-золотых колец.
– Маофэн. – Я улыбнулась чайному божку.
Я назвала его так, соединив два иероглифа «кот» и «шмель». Я не придумала имя, мне удалось прочитать древние иероглифы на стертой стороне бусины дзи. Отец не старался расшифровать надпись, Юншэн быстро остыл в решении задачки, сколько ни вычислял математически нужные символы, а мне та надпись открылась сразу, еще и будто подсветилась алым светом.
Опасаясь гнева отца, я не прикасалась к бусине и никому не рассказала о расшифрованных иероглифах. К тому же ничего особенного они не значили. Всего два слова: кот и шмель – Маофэн.
Но стоило произнести это имя вслух, как половинка черной бусины на подставке для артефактов засветилась. Не смея прикоснуться к ней среди статуэток небожителей, я шла к свету, все ближе и ближе, пока луч не вспыхнул и не ударил мне по глазам, и вокруг тут же запрыгали черно-золотые мушки, а может быть, шмели.
Всего на секундочку я успела узреть огромное насекомое, размером с планету, сотканное из яркого дыма и золотого тумана, повисшее посреди галактических скоплений. Это было настолько волшебно, ужасно и прекрасно, что детская психика «замкнулась» и я до конца дня не произнесла ни слова, оставаясь первой в рейтинге тем для сплетен и подтвердив предположения соседей, что у меня не все в порядке с головой («А отец настрадался! Отдал почку, чтобы эта дурочка жила!» – вот что я слышала иной раз, прячась за овощным прилавком).
– Искрило семечко алым светом! – рассказывал отец историю посадки чайного куста в сотый раз, и в сотый раз обращался только к брату, не замечая меня. – Из семечка к небу искры поднялись. Все у нас есть теперь. Сын есть, дом есть, работа есть. И вера есть в помощь богов. И тебе, старший сын, – он посмотрел на Юншэна, – предстоит перенять мое наследие и чтить традиции.
Брату было пятнадцать. Он уставился под ноги, нахмурился и молчал, стараясь не пересекаться с отцом взглядом.
– Я тоже буду хранить традиции, – тихо напомнила я о своем существовании.
– Ты? – Я не удостоилась взгляда. – Твоя задача выйти замуж, и побыстрее. Женили ведь когда-то в тринадцать! Эх, вот и мы так могли!
– Сяо, дочери только десять, – напомнила ему мама.
– А лопает, как тринадцатилетняя!
Мы жили богато по меркам деревни и нашей провинции, но даже в условиях изобилия меня кормили взвешенными стандартными порциями риса и курицы или супа, если только брат не делился втайне чем-то вкусным, но даже съеденные мной крохи расстраивали отца лишними тратами. Он вздернул рубаху и продемонстрировал кривой шрам, оставшийся после извлечения почки, которым часто пугал меня, не давая забыть, что сделал, пока жизнь подчинялась правилу: «одна семья – один ребенок»[7].
– Не надо. – Брат закрыл меня своей спиной. – Ей страшно. Она еще маленькая.
– А ты нет! Ты становишься взрослым, сын. Ты – моя гордость и мое счастливое будущее!
Я знала, какой секрет таит старший брат и почему он грустит. Он мечтал не о фермерском труде, а об учебе в университете вместе с Фаном, чтобы поступить на службу в полицию.
Отец обдавал посуду кипятком и окроплял глиняные фигурки чайных божеств.
Стараясь не привлекать внимания, я подсунула к другим божкам Маофэна, чтобы ему тоже досталось немного чая.
Я никогда не просила для себя: ни еды, ни воды. Но мне казалось очень важным напоить Маофэна. Пусть он и был из глины, но любил меня и позволял обнимать его, в отличие от матери, которая винила себя, что родила второго ребенка, да еще не сына.
Отец обдавал кипятком всех чайных божеств, но только не слепленного мной Маофэна.
Кипяток убегал в прорези доски-чабань, когда отец разливал напиток из гайваньки, придерживая ее разгоряченные бока алым полотенцем чабу. Он игнорировал Маофэна, как игнорировал меня… Коснувшись влаги в уголках своих глаз, я перенесла слезы на глиняную шерстку божка, чтобы среди других он не был обделен влагой, как я была обделена любовью среди других детей.
Если я была частью природы, как река, гора или небо, то мой брат родился городом, небоскребом, мостом. Он любил инженерное дело, математику, химию и физику.
– Я не такой, как ты, отец, – хмурился Юншэн, – не фермер, не гончар, не кузнец. Земля не любит меня, она любит младшую сестру.
Никогда я не любила брата сильнее, чем в тот момент, когда он хвалил меня перед отцом.