Бывшие. Поймал тебя снова

Глава 2

От лица Каи

— На меня смотрят многие, — он пожимает плечами. — А теперь я смотрю только на тебя.

И это так прямо, так откровенно, что я теряю дар речи. Никаких намеков, никакой игры. Просто факт. Как удар клюшкой по шайбе — хлестко, больно, отрезвляюще.

Открываю рот, чтобы сказать что-то острое, но в этот момент к нему подлетает один из парней, хватает за плечо, что-то орет про торт и про то, что его ждут. Демьян не оборачивается. Он смотрит только на меня.

— Я тебя найду, — говорит он так тихо, что я почти не слышу за гулом вечеринки. И внутри всё падает куда-то вниз.

А потом он уходит, и я остаюсь у бара с безалкогольным мохито и пульсом, который отказывается успокаиваться.

«Найдёт? С чего он взял, что я хочу, чтобы меня находили?»

Я делаю глоток, лед звенит о бокал, и я смотрю в ту сторону, где он скрылся, и понимаю: хочу. Хочу, чтобы Демьян вернулся. Хочу снова увидеть эти глаза. Хочу снова услышать, как он произносит моё имя.

Это глупо. Это опасно. Это похоже на прыжок с трамплина, когда не знаешь, есть ли внизу вода.

Но не могу заставить себя уйти.

Вечеринка идет своим чередом, кто-то произносит тосты, кто-то танцует, папа машет мне из-за стола, и я улыбаюсь ему, делая вид, что мне хорошо. А сама считаю минуты.

Проходит пятнадцать. Двадцать. Тридцать.

Он не возвращается.

Начинаю злиться. Сначала на него — ну конечно, звезда, нашел себе развлечение на пять минут. Потом на себя — идиотка, повелась на красивую морду и низкий голос, как героиня любовного романа.

Я решаю выйти на балкон, чтобы проветриться. Хотя бы на минуту. Набрать в легкие холодного воздуха, напомнить себе, что я Кая Ставрожина, что у меня завтра экзамен по маркетингу и что мужчины с серо-голубыми глазами — это плохая идея.

Балкон выходит во внутренний двор, здесь никого нет, только свет из окон падает на мраморный пол, да звезды — настоящие, не хоккейные — мерцают в черном небе. Опираюсь на перила, вдыхаю майскую свежесть, и на секунду мне становится легче.

— А я говорил, что найду.

Его голос звучит за спиной, и я вздрагиваю, резко оборачиваясь.

Демьян стоит в проеме балконной двери, и свет из зала обрисовывает его силуэт — высоченный, широкие плечи, узкие бедра, руки, засунутые в карманы брюк. Он смотрит на меня с легкой насмешкой, и я понимаю: он знает, что я ждала. Он знает, что считала минуты.

— Не нашел, а подкрался, — поправляю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как маньяк.

— Ты предпочитаешь, чтобы я подошел с букетом и признаниями под луной? — он делает шаг вперед, и я инстинктивно отступаю к перилам. — Могу организовать.

— Не надо.

Ещё шаг. Теперь он так близко, что я чувствую запах его парфюма — кожа, дерево, горькое и теплое одновременно, обваликавающее и дурманящее. И виски.

— Почему ты сбежала? — спрашивает он, наклоняясь так, что его губы оказываются почти у моего уха.

— Я не сбегала. Вышла подышать.

— Врешь мне, Кая, — он улыбается, и я вижу это краешком глаз. — Ты испугалась.

— С чего бы мне пугаться вас, мистер Викинг?

— Так ты знаешь, кто я?

— Мне друг вашего друга шепнул, — отвечаю я, и он смеется, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза сверху вниз.

— Как тебя зовут, Кая?

— Ты же уже знаешь.

— Хочу услышать еще раз. И посмотреть как двигаются твои вишневые губы.

Я молчу, глядя на него снизу вверх, чувствуя, как сердце резко стучит в груди. Светлые глаза в темноте кажутся почти серебряными, и в них отражаются звезды. Или это у меня уже всё плывет от того, как близко он стоит.

— Кая, — говорю я, и в моём голосе слышится что-то, чего я не планировала. Хрипотца. Слабость. Желание.

Демьян не двигается. Просто смотрит, и я чувствую, как этот взгляд проникает под кожу, растекается по венам, заставляет забыть, зачем я вообще вышла на этот балкон.

— А теперь скажи, что мне делать? — спрашивает он внезапно, и в его голосе исчезает насмешка.

— Что? — я не понимаю.

— Я смотрю на тебя и хочу сделать то, что нельзя. Скажи, чтобы я ушел, — он проводит пальцем по моей руке, от локтя до запястья, и я покрываюсь мурашками. — Скажи, и я уйду.

Смотрю как дура на его палец, который всё ещё касается моей кожи, потом поднимаю глаза на его лицо. Он серьезен. Никакой игры.

— А если я не скажу?

Он сжимает моё запястье и тянет к себе, и я делаю шаг, второй, третий — и вот я уже у стены, прижатая его телом, чувствую жар, исходящий от него, и запах, и то, как тяжело он дышит.

— Тогда я сделаю то, что хочу прямо сейчас, — шепчет он, и его губы оказываются в миллиметре от моих.

— А что ты хочешь? — мой голос — это не мой голос. Он низкий, хриплый, чужой.

Вместо ответа Демьян наклоняется, и я закрываю глаза, потому что не могу смотреть, когда он так близко.

Его губы касаются моих — сначала легко, пробуя, спрашивая разрешения. Я не отстраняюсь. Замираю, чувствуя, как этот легкий поцелуй становится глубже, как его рука ложится на мою талию, прижимая сильнее, как вторая скользит по шее, зарываясь в волосы.

Отвечаю, поднимаюсь к нему на встречу. Я не умею целоваться с незнакомцами на балконах, но сейчас мое тело знает, что делать. Мои пальцы вцепляются в его рубашку, тяну его на себя, и он издает низкий, горловой звук, который заставляет всё внутри сжаться.

Целует жадно, требовательно, и я чувствую вкус виски на его губах, и свою собственную помаду, которую он стирает, и то, как его рука скользит ниже по спине, останавливаясь там, где разрез платья доходит до поясницы.

Забываю дышать. Забываю, как меня зовут. Забываю всё, кроме его рук, его губ, его дыхания, смешанного с моим.

Демьян отрывается первым, тяжело дыша, упираясь в стену руками вдоль моей головы. Я чувствую, как его сердце колотится — так же бешено, как и моё.

— Черт, Кая, — выдыхает он, и в его голосе есть что-то, чего я не могу определить. Удивление. Или облегчение. — Кто ты такая?

Я открываю глаза и смотрю на него. В темноте его лицо кажется ещё более красивым и хищным — жесткое, опасное, с этим шрамом на скуле и губами, которые только что были на моих.

— Кая Ставрожина, — говорю я. — Дочь твоего спонсора. Та, которую ты не должен целовать на балконе.

Демьян усмехается, и его рука на моем бедре сжимается крепче.

— Я много чего не должен, — говорит он, и в его глазах загорается запретное желание. — Но я делаю.