Бывшие. Поймал тебя снова

Глава 1

Два года назад КАЯ

— Кая, не дуйся. Это всего один вечер.

Папа поправляет галстук в зеркале лифта, а я смотрю на своё отражение за его плечом и думаю, что платье всё-таки слишком открытое. Шелк цвета шампанского скользит по телу, оставляя плечи голыми, и я ловлю себя на том, что постоянно одергиваю подол, хотя он и так ниже колена.

— Я и не дуюсь, — вру я, и папа усмехается, потому что знает: дулась я всю дорогу от дома. — Просто не понимаю, зачем я там нужна.

— Ты нужна мне, — он мягко берет меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — И потом, это хоккей. Тебе понравится.

— Мне никогда не нравился хоккей.

— А сегодня понравится, — отец подмигивает, и двери лифта открываются, выпуская нас в шумный, сверкающий коридор ресторана, где сегодня проходит закрытая вечеринка хоккейного клуба.

Я делаю глубокий вдох, поправляю волосы — темные, волнистые, собранные в низкий пучок, чтобы не лезли в лицо, — и следую за отцом.

Внутри ярко и пахнет дорогим парфюмом пополам с запахами фуршета и шампанского. Столы с белыми скатертями, хрусталь, ледяные фигуры в центре композиций — хоккейные клюшки, вырезанные изо льда. Кто-то уже пьян, кто-то только разогревается. И повсюду мужчины в пиджаках, накинутых на широкие плечи, с руками, которые привыкли держать клюшку, а не бокал. Здоровые все, как медведи. Я кажусь рядом с ними феей из сказки. Дюймовочкой.

Папа сразу же уходит здороваться с нужными людьми, оставляя меня у бара с напутствием: «Будь умницей, я не надолго». Заказываю мохито без алкоголя и рассматриваю зал, чувствуя себя лишней.

Я здесь единственная, кто не вписывается. Не потому, что хуже или лучше — я просто другая. Девушки в этом зале знают, как себя вести: они смеются громко, касаются мужских рук, поправляют волосы и наклоняются вперед, когда говорят. Я же стою у стойки с безалкогольным коктейлем и чувствую себя мышкой, которую притащили на потеху к львам.

«Надо было остаться дома», — думаю, разглядывая пузырьки в своём стакане.

И тут происходит то, что никогда не смогу объяснить.

Зал не замолкает — он продолжает гудеть, музыка играет, кто-то смеется в углу. Но я чувствую взгляд. Физически. Как прикосновение к затылку, которое спускается ниже, по позвонкам, по голой спине, оставляя за собой дорожку мурашек.

Я медленно поворачиваю голову.

В центре зала, в окружении троих мужчин, стоит он.

Не знаю, кто это. Никогда не смотрела хоккей, не читала спортивные новости, не интересовалась именами. Но я знаю, что вот этот хищник — главный здесь. Это читается в том, как другие смотрят на него, как расступаются, когда он делает шаг, как тянутся к нему, но не смеют подойти слишком близко.

Высокий. Даже на фоне остальных хоккеистов — очень высокий. Светло-русые волосы собраны в небрежный пучок, на скуле — тонкий шрам, который не портит лицо, а делает его опасным. Пиджак расстегнут, рубашка сидит так, будто сшита специально на его огромные плечи. Но я смотрю не на это.

Я смотрю в глаза.

Светлые. Серо-голубые. Просто как озера какие-то. И они смотрят прямо на меня.

Не скользят по залу, не оценивают, не сравнивают. Смотрят. В упор. Как будто я единственный человек в этой комнате.

У меня подкашиваются ноги. Буквально. Хватаюсь за стойку бара, чтобы не упасть, и это так глупо, так по-девичьи, что я чувствую, как щеки заливает краской.

Рядом с ним кто-то — друг, судя по тому, как фамильярно он говорит ему на ухо — кивает в мою сторону и что-то шепчет. Губы хищника чуть заметно изгибаются в улыбке. Он не отводит взгляда.

И тогда я делаю то, что умею лучше всего — отвожу глаза первая.

Смотрю в свой стакан, на лед внутри, на мяту, на что угодно, лишь бы не видеть этот взгляд, от которого внутри всё переворачивается. Сердце бьётся в висках, ладони потеют, и я ненавижу себя за эту реакцию.

«Соберись. Он просто смотрит. Мужчины смотрят на женщин, это ничего не значит».

Но я чувствую, что это значит. Потому что он продолжает смотреть даже после того, как отвернулась.

— Кажется, сегодня не только матч выиграл, а забил серию буллитов и удача пришла сама ко мне. И я в восхищении.

Голос звучит справа, низкий, с хрипотцой, и я вздрагиваю, потому что не слышала, как он подошел. А этот белый медведь уже стоит рядом, облокотившись о стойку, слишком близко, чтобы это было случайно.

Поднимаю глаза и снова попадаю в плен.

— Простите? — выдавливаю, и мой голос звучит пискляво, что бесит меня ещё больше.

Он улыбается — одними уголками губ, и эта улыбка делает его лицо почти мальчишеским. Почти. Если не считать шрама и этого взгляда, в котором плещется что-то темное, голодное.

— Говорю, что так могла выглядеть удача, вот так, как ты, — повторяет он, кивая в сторону зала. — Ты слишком чистая для этого зоопарка. Как видение, как мираж, красивая.

Я должна была бы обидеться. Или растеряться. Или сделать вид, что не поняла. Вместо этого я слышу собственный голос, который звучит тверже, чем я ожидала:

— А вы, значит, главный зверь здесь? Оцениваете женщин по шкале удачи?

Он молчит секунду, рассматривая меня так, будто я заговорила на неизвестном языке. А потом усмехается — громко, открыто, откидывая голову назад, и я вижу, как двигаются мышцы на его шее, как играет свет на его кадыке, и мне становится жарко. По-настоящему жарко.

— Демьян, — говорит он, протягивая руку. Ладонь большая, широкая, с пальцами, которые, наверное, держат клюшку так же уверенно, как сейчас — бокал с виски.

Я смотрю на его ругу секунду, прежде чем вложить в неё свою. Его пальцы смыкаются, и я чувствую, как грубая кожа касается моей, как тепло передается от него ко мне, и это пугает.

— Кая, — отвечаю я, и он не отпускает мою руку. Держит, поглаживая большим пальцем запястье, и я понимаю, что он чувствует мой пульс. Бешеный, предательский пульс.

— Кая, — повторяет он, пробуя имя на вкус. — Красивое имя.

— А Демьян — слишком пафосно, на мой взгляд.

Он смеется снова, и в этот момент я понимаю: мне нравится, когда он смеется. Мне нравится, как это меняет его лицо, убирая хищную жесткость. Мне нравится, что я могу заставить его смеяться.

— Смелая девочка, — тихо произносит он, наконец отпуская мою руку, но не отступает. — Или глупая.

— И то, и другое, — соглашаюсь я, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает. — Папа всегда говорит, что это мое главное сочетание. Глупость и отвага. Как-то так.