Бывшие. Поймал тебя снова

Глава 11

КАЯ

Просыпаюсь от того, что его тяжелая ладонь лежит на моем животе. Демьян ещё спит, но даже во сне пальцы чуть сжимаются и проверяют — здесь ли я, не исчезла ли посреди ночи.

Не исчезла. Лежу, смотрю в потолок и думаю. Только мысли разлетаются.

После того ужина прошло три дня.

Три дня, как я не выхожу из его квартиры. Телефон отключен — Демьян забрал и сказал, что так будет лучше, что отец всё равно не поймет, а слушать его крики мне сейчас ни к чему.

Согласилась. Сама согласилась, потому что после того, что случилось в машине, после той сцены в ресторане, мне стыдно смотреть папе в глаза.

— Вишенка, ты реально хочешь вернуться к отцу, который тебя продает? — спросил Демьян вчера, когда я заикнулась, что надо бы хотя бы позвонить.

Он сидел на кухне, ел ужин и смотрел на меня, и в его светлых глазах плескалась такая уверенность, что я почувствовала себя дурой. Маленькой дурой, которая не понимает, что для неё лучше.

— Дёма, это же мой папа. Он не продает, просто…

— Просто что? — Демьян поставил кружку на стол, подошел и взял мое лицо в ладони. — Просто выбрал тебе мужика? Просто сказал, с кем жить? Ты же мне кричишь, что ты не вещь. Тогда получается, всё-таки вещь.

Смотрю на него снизу вверх.

— Нет, я сама могу выбрать, что для меня важно. Но папа волнуется.

— Кая, я написал ему сообщение. Он в курсе, где ты и с кем. Пусть принимает такую реальность, — его губы коснулись моего лба. — Скоро поженимся, и он уже ничего не решит за тебя.

Хотелось кричать.

«А ты после нашей свадьбы, что будешь делать? Даже в магазин меня не пустишь».

Но промолчала.

Просто встала и уткнулась ему в грудь, чувствуя, как сильно колотится сердце, и подумала, что, наверное, так и выглядит счастье. Был бы милый рядом, как поется в известной песенке. До дрожи в коленях.

Сейчас я смотрю в потолок и вспоминаю тот момент. И мне хочется плакать, хотя я не понимаю почему.

Осторожно, чтобы не разбудить Демьяна, выползаю из кровати. Иду на кухню, наливаю воды, прислоняюсь горячим лбом к холодному столу. Внизу живота что-то тянет — тянущая боль, которая началась ещё позавчера и которую я списывала на стресс и усталость. Сегодня она стала бить сильнее. Выпила обезболивающее.

Может, просто по-женски. Когда-то месячные должны начаться. Считаю дни. Задержка большая, но это бывало и раньше, даже до Демьяна.

Только боль скручивает снова. Теперь настойчивее. Закусываю губу, чтобы не застонать, и опускаюсь на корточки, обхватывая живот руками. В голове пульсирует мысль: что-то не так.

— Кая, детка?

Демьян появляется в дверях кухни — в одних спортивках, взлохмаченный. Взгляд мгновенно меняется, когда он видит меня на полу.

— Что случилось? — Демьян уже рядом, уже поднимает меня, заглядывает в лицо.

— Ничего, просто живот… — начинаю я и тут же осекаюсь, потому что боль пронзает с такой силой, что темнеет в глазах.

Слышу свой собственный крик. Демьян что-то орет — кажется, моё имя, кажется, с матом, — а потом меня накрывает чернота.

В голове гудит. Где-то далеко слышны голоса.

— …состояние стабильное, но вы должны понять — мы сделали всё, что могли. Маточную трубу сохранить не удалось.

— А ребенок?

Этот хриплый бас я узнаю из тысячи. Демьян.

— Плодное яйцо было в трубе. Уже угроза разрыва, — устало отвечает врач. — Девушке повезло. Кровотечение могло открыться в любой момент, и, поверьте, последствия были бы совсем другими. Мне жаль, что вы потеряли ребенка.

Горло сдавливает спазм.

У меня внутри был малыш. Мой ребенок. И я его потеряла.

— Доктор, она знала? — еле слышно выдыхает Демьян.

— Вряд ли. При таком сроке могла ещё не догадываться. Беременность ранняя. Недели четыре, может, пять.

Пять недель. Считаю в уме, и меня тошнит.

Во мне была жизнь, а теперь я пустая.

Хочется завыть, но в палате и доктор, и Демьян. Оставьте меня одну. Одну!

Но Демьян садится на стул рядом с кроватью.

Я не открываю глаза. Продолжаю лежать, дышать через раз, потому что не знаю, как посмотреть на него. Как сказать то, что я чувствую. И чувствую ли я вообще что-то, кроме этой черной пустоты внутри.

— Каюшка, — он берет меня за руку, и пальцы дрожат. — Детка… ты слышишь меня?

Молчу, потому что нечего сказать. Нечего ему дать.

— Прости меня, — Демьян прижимает мою руку к своим губам, и горячие капли падают на мою кожу. — Прости… Я же не знал. Я не должен был… так с тобой.

Замолкает. Его плечи трясутся.

— Это я виноват. Своими руками. Я тебя… ломал. Каждый раз, когда… — он захлебывается воздухом. — Если бы я знал, что ты… Только тупая ревность. Я зверь. Конченое животное.

Я лежу и слушаю.

Ничего не отвечаю. Пальцы не сжимаются в ответ, губы не открываются, чтобы прошептать «это не ты, так просто получилось».

Всё, что я могу, — лежать и слушать, как он плачет и широкие плечи ходят ходуном. У меня нет сил утешать его. Из меня выскребли всё — и ребенка, и женское начало, и ту девочку, которая верила, что сможет стать для него всем. Теперь осталась только пустышка. Женщина, которая больше не может дать ему то, что он заслуживал.

— Скажи что-нибудь, — его голос ломается. Он поднимает голову, заглядывает мне в лицо. — Каюшка, ты же не спишь… пожалуйста. Накричи на меня. Ударь меня. Сделай что угодно, только не молчи.

Открываю глаза.

Свет ударяет, и лицо Демьяна расплывается мутным пятном. Моргаю несколько раз, и оно проступает — бледное, с красными воспаленными глазами. Держит меня за руку с такой мольбой, что мне становится стыдно.

— Кая, — выдыхает он. — Пожалуйста…

Перевожу взгляд на потолок.

— Я тебе больше не нужна.

Он замирает. Его пальцы сильнее сжимают мою ладонь.

— Что? — шепчет. — Ты… что ты сейчас говоришь?

Медленно поворачиваю голову к нему.

— Зачем тебе такая жена, Демьян? — произношу я, и каждое слово отдается в горле осколками битого стекла. — Я пустая. В прямом смысле пустая. Внутри ничего нет. Я даже не знала, что носила его, а теперь… — голос срывается, но я не отвожу взгляда. — Ты хотел большую семью, а я теперь не смогу…Поломанная игрушка.

— Заткнись, — рычит он, вскакивая. Нависает надо мной, хватает за плечи. — Реально крыша поехала? Какая нах*й поломанная? Ты — моя. Одна ты. Слышишь?

— Ты винишь себя, но это я, — повторяю, и слезы наконец прорываются. — Не могу. Это мое тело подвело. Я не дам тебе того, о чем ты мечтал. Я ущербная. В оконцовке выкинешь как мусор.