Страница 92 из 160
Она не ответила. Не потому что не хотела. А потому что не могла. Все слова, существующие во всех языках мира, застряли где-то в узком перешейке между отчаянно колотящимся сердцем и пересохшим горлом. И она просто смотрела на него. На его бледное, осунувшееся лицо. На чешую, проступившую на острых скулах и переливающуюся в пламени свечей. На его искусанные, пересохшие губы, которые были так близко, что она чувствовала исходящий от них жар.
И тогда он сделал то, чего она не ожидала. То, что перевернуло всё.
Он не стал впиваться в её губы грубым, собственническим поцелуем. Он не стал сминать её рот в яростном приступе страсти. Он опустил голову — медленно, очень медленно, как в трансе, давая ей целую вечность на то, чтобы отстраниться, ударить, послать его к черту. Она видела, как дрожат его ресницы. И он, с трепетом, нежно, как величайшую святыню, прижался горячими губами к внутренней стороне её запястья.
К запястью — туда, где под тончайшей, почти прозрачной кожей, просвечивая голубыми ветвями вен, в сумасшедшем темпе бился её пульс. Его губы были горячими, сухими, чуть шершавыми, обжигающими, как раскаленная печать. И прикосновение это было не просто поцелуем. Оно было актом смирения. Долгим. Отчаянным. Он замер так, вдыхая запах её кожи, слушая ритм её жизни. Как будто он пытался запомнить на вкус самую суть её существа. Как будто он прощался с ней — окончательно и бесповоротно. Или наоборот, давал молчаливую клятву никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах больше не прощаться.
Элиан замерла, боясь вдохнуть. Всё её тело превратилось в один натянутый, вибрирующий нерв. Она чувствовала его губы на своем запястье — горячие, мягкие, умоляющие, — и от этого интимного, почти запретного прикосновения по телу, от кончиков пальцев до затылка, прокатилась мощная волна жара, от которой подкосились колени, а перед глазами поплыли цветные пятна. Она чувствовала его дыхание — прерывистое, свистящее, как после долгого бега. Чувствовала, как его длинные пальцы, всё ещё сжимающие её ладонь на его груди, мелко, едва заметно подрагивают. Великий и ужасный Рейнар Огненных Крыльев дрожал, как осиновый лист.
— Я отпустил тебя, чтобы спасти, — прошептал он, не поднимая головы. Его губы шевелились прямо по её коже, и от этой вибрации у неё по спине бежали стада мурашек. Каждое слово впечатывалось в кровоток. — Но ты вернулась и танцуешь на моем хвосте. Чего ты хочешь? Моей смерти?
Он наконец поднял глаза, не отрывая губ от её руки, и она утонула в их золотом омуте. В них была такая бездонная, такая вселенская, бесконечная тоска, вперемешку с надеждой, что у неё перехватило дыхание, а из глаз предательски защипало.
— Я не хочу твоей смерти, — прошептала она одними губами, и голос её был похож на шелест осенней листвы.
— Тогда чего? Чего?
Она не ответила словами. Вместо этого она мягко, но настойчиво высвободила свою ладонь из его стальной хватки. Медленно, как сквозь толщу воды, поднесла её к его лицу. Кончиками пальцев, которые всё ещё горели от биения его сердца, она коснулась его скулы — прямо там, где гладкая кожа переходила в ломкую, огненную чешую. Чешуя была удивительно теплой и гладкой на ощупь, как нагретый солнцем речной камень. Она провела подушечками пальцев по его колючей щеке, стирая дорожки невидимых слёз, которых он, конечно же, не проливал — такие, как он, не плачут. Но они были там, внутри.
Он замер под её прикосновением, как дикий, матерый зверь, который впервые за столетия почувствовал вместо удара ласку. Его зрачки расширились, затопив золото радужки чернотой. Он перестал дышать.
— Я хочу, — сказала она тихо, но твердо, и голос её почти не дрожал, — чтобы ты перестал принимать решения за меня. Чтобы ты перестал «спасать» меня за моей спиной, задвигая в неведение, как ребенка. Чтобы ты перестал защищать меня от угроз, о которых я даже не подозреваю. Я боевой маг, а не фарфоровая кукла! Чтобы ты доверял мне настолько, насколько я… насколько я хочу, отчаянно хочу снова доверять тебе.
— Элиан… — в его голосе была такая мука, что это имя прозвучало как стон раненого.
— Молчи, — она прижала указательный палец к его горячим, обветренным губам, заставляя замолчать. Этот простой жест был интимнее поцелуя. — Дай мне договорить. Я не знаю, что ждет нас завтра. Я не знаю, смогу ли я простить тебя до конца. Раны слишком глубоки, а шрамы еще кровоточат. Я не знаю, смогу ли я снова поверить тебе. Вера — это не выключатель, который можно щелкнуть по желанию. Но я знаю одно, и это яснее ясного: если ты продолжишь выносить мозг на планерках, атаковать моих коллег и крушить академический инвентарь каждый раз, когда кто-то посмотрит на меня дольше трех секунд, — у нас ничего не получится. Никогда. Ни через год, ни через тысячу лет. Ты разрушишь всё своими же руками.
Он молчал. Он смотрел на неё, замерев, как соляной столб, и в его пылающих глазах происходила сложная внутренняя борьба. Золото постепенно гасло, тускнело, уступая место чему-то более глубокому, более человеческому. Более теплому, чем магия. Более уязвимому, чем чешуя. Он смотрел так, будто впервые увидел перед собой не идеализированный образ возлюбленной, а живого, сложного, сильного человека.
— Ты сказала «у нас», — прошептал он благоговейно.
— Что? — она моргнула, сбитая с толку.
— Ты сказала: «у нас ничего не получится». — Его губы, которые она всё еще зажимала пальцем, дрогнули в слабой, недоверчивой, почти детской улыбке. В этой улыбке было столько обнаженной, незащищенной радости, что у неё защемило сердце. — Это грамматическая конструкция будущего времени, подразумевающая совместное действие. Это значит, что ты допускаешь существование «нас». Ты рассматриваешь эту возможность. Ты не вычеркнула меня из уравнения.
Элиан осеклась. Кровь прилила к щекам. Она действительно сказала это. Вырвалось. Случайно. Или, наоборот, подсознание, минуя все фильтры разума, выплюнуло правду.
— Я... это просто фигура речи, я не имела в виду... — начала она поспешно, но он уже выпрямился. Его лицо осветилось тем, чего она никогда, ни разу в жизни не видела в его суровых, прокопченных войной чертах. Надеждой. Осторожной, хрупкой, трепетной, почти испуганной надеждой, которая боялась спугнуть саму себя.