Страница 90 из 160
— Он опасен, Элиан! — взревел Рейнар, и в его голосе прорезался рокот, от которого зазвенели стекла в шкафу с наградными кубками. Он ударил кулаком по столешнице — не сжатым, а раскрытой ладонью, оставив в дереве обугленный отпечаток. Дерево жалобно застонало, заскрипело, но выдержало. — Я не знаю, кто он такой на самом деле и что ему от тебя нужно! У него фальшивые рекомендательные письма, я наводил справки! Я не знаю, откуда он взялся, но я знаю одно, моё чутьё, моё драконье нутро кричит мне, что он охотится! За тобой! За твоей формулой! За твоей теорией! За твоей сутью, которая делает тебя уникальной! За тем, что ты ему можешь дать! И когда он получит это — он выбросит тебя, как пустой кокон, как использованный артефакт, как грязную тряпку!
— У тебя нет доказательств! — парировала она, сама цепляясь за этот аргумент, как за соломинку, потому что в его словах, в его дикой, звериной убежденности было что-то такое, отчего по спине бежал холодок. — Это просто домыслы! Твоя паранойя!
— У меня есть чутьё! — он шагнул к ней, сокращая расстояние до минимума. Его высокая, массивная фигура нависла над ней, и ей пришлось задрать голову, чтобы не разрывать зрительный контакт. Чешуя уже подбиралась к его скулам, делая черты лица более резкими, более хищными. — Драконье чутьё, которое не подводило меня ни разу за семьсот лет! Четыре года назад моё чутьё разрывало мне грудную клетку и кричало, что Совет приговорит тебя, если я останусь рядом, — и оно оказалось правым! Три недели назад оно едва не вышвырнуло меня из окна, когда ты переступила порог этого кабинета с прошением о зачислении, — и оно было правым в том, что ты перевернешь мою жизнь вверх дном! А теперь оно воет сиреной, что этот скользкий тип — угроза! Смертельная, мать её, угроза! И я не могу игнорировать это! Я не позволю истории повториться!
— Тогда почему, — её голос сорвался на крик, но на последнем слове дал трещину, превратившись в какой-то жалобный, раненый всхлип, — почему ты просто не можешь сказать мне правду?! Словами через рот, Рейнар! Как взрослый мужчина взрослой женщине!
Она уперлась обеими ладонями ему в грудь и толкнула. Со всей дури, вложив в этот толчок всю обиду четырех лет. Это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу. Но он, повинуясь скорее её эмоциональному порыву, чем физическому усилию, всё же отшатнулся на шаг, глядя на неё расширенными глазами.
— Почему ты продолжаешь играть со мной в эти садистские игры?! — она снова толкнула его, и теперь он просто стоял, позволяя ей выплескивать ярость. — Почему ты то отталкиваешь меня в пропасть ледяным презрением, то притягиваешь обратно своей гребаной заботой?! Почему ты целуешь мои сбитые костяшки в лазарете, а на следующее утро делаешь вид, что между нами ничего не было?! Почему ты говоришь, что я танцую на твоем хвосте, хотя это ты танцуешь вокруг меня какую-то дьявольскую джигу?! Кто из нас двоих ведет себя непоследовательно?!
— Потому что я не знаю, как иначе! — взревел он. Не закричал, не повысил голос. Именно взревел.
И в этом рёве смешалось всё. Человеческое отчаяние и драконья тоска. Звук вырвался из его груди с такой силой, что пламя свечей в комнате разом легло горизонтально, а стекла в окнах загудели. Этот крик был первобытным, страшным и одновременно до слез жалким. Криком существа, которое не понимает, как ему жить. В этом крике было четыре года одиночества в промерзлом замке, четыре года ледяного душа по утрам, чтобы забыть вкус её губ, четыре года пытки надеждой и крушения надежды.
Элиан замерла, пригвожденная к месту этим звуком. Её руки, все еще сжатые в кулаки, безвольно повисли вдоль тела. Вся её злость исчезла, смытая этой звуковой волной нечеловеческой боли.
Рейнар стоял перед ней, тяжело дыша, как загнанный зверь. Его грудь ходила ходуном, мундир окончательно распахнулся. Его глаза пылали не просто золотом — они превратились в два яростных маленьких солнца, лишенных зрачков. И в этом слепящем сиянии она, словно в волшебном зеркале, увидела всё. Его страх — липкий, животный страх снова потерять её. Его любовь — огромную, несоразмерную человеческому телу, распирающую его изнутри. Его вину — тяжкую, как могильная плита, за то, что бросил её тогда. Его мучительную, разрывающую на части невозможность выбрать между тем, чего он хочет каждой клеткой своего существа, и тем, что он считает правильным и благородным.
— Я не знаю, как иначе, — повторил он, и голос его упал до хриплого, надтреснутого шёпота. Он сгорбился, будто невидимый груз придавил его плечи. — Я перепробовал все стратегии, Элиан. Я пытался быть надменным деканом, который хочет тебя уволить и вышвырнуть из Академии. Я настраивал себя на ненависть. Не вышло — я не смог видеть страх в твоих глазах. Я пытался быть холодным, отстраненным коллегой, который подписывает твои отчеты и сухо интересуется успеваемостью. Хватало меня ровно до того момента, как я видел твою улыбку, предназначенную не мне. Не вышло. Я пытался… пытался быть другом, который переступает через себя и благородно желает тебе счастья с другим. Я внушал себе, что смогу стоять в стороне, пока ты строишь жизнь с кем-то достойным. Я чуть не свихнулся вчера на ужине, когда он подливал тебе вино. Эта стратегия тоже провалилась с треском.
Он горько усмехнулся, и усмешка эта больше напоминала оскал.