Страница 78 из 160
Глава 49
— Вообще-то... — Она не договорила, потому что он уже переступил порог. Не дожидаясь формального приглашения, он вошел в ее личное пространство с той спокойной, уверенной грацией хищника, которая была ему свойственна. От него пахло ночными травами, старой бумагой и чем-то неуловимо сладким, как луговой мед на морозе. Он поставил бутылку и бокалы на ее заваленный свитками и чертежами стол, бесцеремонно сдвинув в сторону кипу ее заметок.
— Это из моего личного запаса, — сообщил он, кивая на бутылку, и в его тоне проскользнула нотка гордости коллекционера. — Эрвингардское красное, выдержка тридцать лет. Последний урожай перед Великой Засухой. Такое не подают в преподавательской столовой и не продают в лавках. Я подумал, что нам стоит отметить успех нашего проекта. Или, может быть, просто расслабиться в конце этой безумной недели.
— Какой успех? — Элиан поднялась с кровати, разминая затекшие плечи и поправляя смятую мантию, которая бесформенным мешком висела на ее осунувшейся фигуре. Она чувствовала себя разбитой, опустошенной и совершенно не готовой к светской беседе. — Мы еще ничего не завершили. Мы даже не подошли к стадии активных испытаний.
— Мы завершили первый, самый важный этап. — Кайан ловко, одним движением кисти, откупорил бутылку. Пробка вышла с мягким, сочным хлопком, и в воздухе мгновенно разлился густой, терпкий, пьянящий аромат. Пахло вишней, черносливом, пряностями, дубовой корой и чем-то еще — чем-то древним, как сама земля. — Теоретическая база готова и выверена до запятой. Расчёты проверены мной трижды. Первые эксперименты на накопителях подтвердили жизнеспособность вашей модели. Мы на пороге открытия, Элиан. По-моему, это достойный повод для того, чтобы откупорить эту бутылку.
Элиан колебалась. Внутри нее боролись два желания. С одной стороны, она была совершенно не настроена на гостей. Ей хотелось только одного: забраться под одеяло с головой, свернуться в позу эмбриона и провалиться в тяжелый сон без сновидений, чтобы не чувствовать этой ноющей пустоты в груди. Но с другой стороны... мысль о том, чтобы провести этот вечер в гулком одиночестве, наедине с призраком Рейнара, прокручивая в голове одни и те же мысли, казалась невыносимой пыткой. Это была прямая дорога к безумию. А Кайан был... отвлечением. Лёгким, приятным, ненавязчивым отвлечением. Эстетичным, умным и, что немаловажно, ничего не требующим взамен.
— Хорошо, — сказала она, и усталая улыбка тронула ее пересохшие губы. — Только один бокал. У меня был очень тяжелый день, и я не хочу, чтобы вы видели меня в неприглядном состоянии.
— Вы не можете быть в неприглядном состоянии по определению, — отрезал он, и это прозвучало не как дежурный комплимент, а как констатация факта. — Разумеется, один бокал. Или два.
Он разлил вино по бокалам. Темно-рубиновая, почти черная в полумраке жидкость заиграла в свете масляной лампы, отбрасывая на стены кровавые, дьявольские блики. Он протянул один бокал ей. Их пальцы неизбежно соприкоснулись, когда она принимала прохладное стекло. Ее кожа была горячей, воспаленной от переживаний, а его — холодной. Не ледяной, нет, не мертвецкий холод, а прохладный, как мрамор в тени старого склепа. Это было странно, неестественно и так контрастировало с обжигающим, плавящим сталь жаром Рейнара, что она на секунду замерла, завороженная этой разницей.
— За что пьем? — спросила она, пытаясь вернуть себе самообладание.
— За вас, Элиан. — Он поднял бокал, и в его серебристых глазах блеснуло что-то похожее на искреннее, почти религиозное восхищение. Свет лампы поймал его зрачки, и они на мгновение показались вертикальными, как у кошки. — За ваш талант, который ослепляет. За ваше упорство, которое крушит стены. За то, что вы не сдались, когда весь мир был против вас. Когда вас пытались сломать, растоптать и выбросить, как ненужный хлам.
— Вы говорите так, будто знаете меня сто лет, — пробормотала она, чувствуя, как к щекам приливает жар.
— Я знаю вас достаточно, чтобы восхищаться безмерно. И чтобы ненавидеть тех, кто причинил вам боль.
Она не нашлась с ответом. Этот разговор заходил в опасное, слишком личное русло. Она просто сделала глоток. Вино оказалось именно таким, как он обещал: бархатистым, сложным, многогранным. Сначала оно обожгло нёбо терпкостью, а потом раскрылось целым букетом оттенков — от спелой вишни до горького шоколада. Оно теплом разлилось по пищеводу, потекло по венам, расслабляя узлы мышц, которые были зажаты в тиски последние четыре года. Она почувствовала, как напряжение отпускает, как мир становится мягче, как звуки обретают глубину.
— Садитесь, — сказала она, кивая на подоконник. Широкий, выложенный древним камнем, он был единственным местом в комнате, где могли поместиться двое, не считая кровати. А на кровать она его приглашать не собиралась, даже из вежливости, даже под страхом смертной казни. — Здесь лучше всего. Вид на сад. И не так душно.
Они устроились на широком каменном подоконнике. Она села, прижавшись спиной к одной стене и обхватив колени руками, а он — напротив, грациозно опершись на другую стену. За окном расстилался темный внутренний сад, посеребрённый лунным светом. Кроны древних дубов казались головами спящих великанов. Окно было приоткрыто, и в комнату вливался прохладный ночной воздух, пахнущий прелой листвой, влажной землей и далеким, едва уловимым дымом — где-то на кухне жгли старые ветки.
— Расскажите мне о вашем детстве, — попросил Кайан, делая глоток и глядя не на нее, а на темные кроны деревьев. — Каким оно было? Настоящее, не то, что пишут в сухих автобиографиях.
— Обычным, — пожала плечами Элиан, и жест вышел дерганым, защитным. — Маленький городок на востоке, где все друг друга знают. Отец — лавочник, руки вечно в муке и чернилах. Мать — школьная учительница, строгая, но справедливая. Они хотели, чтобы я стала бухгалтером или вышла замуж за какого-нибудь приличного ремесленника с крепким домом и надежным доходом. А я хотела колдовать. Хотела, чтобы мир горел у меня на ладони.
— И они поддержали вас?