Страница 77 из 160
Глава 48
Вечер опустился на Академию не просто сумерками — он рухнул, как тяжелый бархатный занавес, расшитый нитями угасающего пурпура и пепла. Он был не просто временем суток, а живым, дышащим существом, которое мягко, но властно скрадывало очертания башен, заставляло статуи горгулий на карнизах казаться живыми и приглушало звуки до интимного, убаюкивающего минимума. Воздух загустел, пропитавшись запахом старого камня, книжной пыли и тонким ароматом ночных цветов, распустившихся во внутреннем дворе. Это был час, когда сама магия, казалось, течет медленнее, как патока, когда даже тени становятся гуще и обретают собственный голос.
В преподавательском крыле царила та особая, звенящая тишина, которая бывает только в местах, переполненных дневной суетой. Она давила на барабанные перепонки, нарушаемая лишь далеким, надтреснутым боем часов на главной башне — каждый удар падал в безмолвие, как камень в глубокий колодец, — да редкими, торопливыми шагами запоздавших студентов, чьи мантии призраками мелькали в узких прорезях окон, спешащих в общежитие до того, как прозвучит строгий сигнал отбоя. Элиан сидела в своей крошечной комнате, сжавшись в комок, поджав босые ноги к груди, на узкой, скрипучей кровати, застеленной колючим казенным одеялом. Она чувствовала каждую нитку этого одеяла кожей, но холод шел не снаружи — он пробирался изнутри, из самой глубины ее существа, где сейчас зияла кровоточащая рана размером в четыре года.
Ее взгляд, неподвижный и остекленевший, был прикован к язычку пламени, дрожащему в масляной лампе на столе. Она смотрела на огонь, но видела его. Видела своего декана. Видела Рейнара. Огонь был его стихией, его сутью, и сейчас, глядя на то, как пламя жадно пожирает фитиль, она ощущала его присутствие затылком, спиной, каждым нервом. Прошло три часа после разговора на балконе. Три часа, превратившиеся в вечность.
Три часа она просидела здесь, в четырех стенах, пытаясь разложить по полочкам то, что узнала, но мысли разбегались, как ртуть, отказываясь подчиняться логике. Совет старейшин угрожал ему. Нет, не просто угрожал — они прижали его к стене, к той самой, где сейчас зияли пять оплавленных отпечатков его пальцев. Четыре года назад ему сказали спокойно, по-деловому, глядя в глаза: «Либо ты расстаешься с ней, либо она умирает. Медленно. Так, чтобы ты видел». И он выбрал за нее. Он, огромный, несокрушимый дракон, который мог бы испепелить половину Совета одним вздохом, выбрал разбить ей сердце, но оставить в живых. Выбрал стать чудовищем в ее глазах, ледяным монстром, предавшим их любовь, но не допустить, чтобы она стала горсткой пепла в глазах Совета.
И всё это время она ненавидела его. Ненавидела каждой клеточкой своего тела, каждую секунду каждого дня. Ненавидела за то, что он не объяснился, за то, что смотрел сквозь нее, за то, что позволял другим унижать ее на кафедре. А теперь выяснилось, что эта ненависть была топливом для самого большого проявления любви, которое только можно вообразить. От этого осознания хотелось кричать. Хотелось бить кулаками в стену, пока костяшки не превратятся в кровавое месиво. Элиан зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли багровые круги, и уткнулась лбом в колени, обхватив голову руками.
В голове крутились обрывки его слов, его голоса, его лица. Этот голос, обычно похожий на раскаты далекого грома, сегодня дрожал. «Я не прошу прощения. Я не имею на него права». В его глазах, цвета жидкого золота, стояла такая мука, что у нее до сих пор перехватывало горло спазмом. «Я буду ждать столько, сколько нужно. День. Год. Вечность». Он говорил это не как поэт, не как романтик — он говорил это как воин, дающий клятву на крови. А потом — этот жест, от которого у нее до сих пор электрические разряды бежали по позвоночнику: его пальцы на перилах, металл, плавящийся под его ладонями, как воск, шипение раскаленного железа, запах горелого камня. Пять отпечатков, впечатанных в металл, как печать, как клеймо, как обещание, которое невозможно забрать назад.
Стук в дверь разорвал тишину, как нож вспарывает холст. Элиан вздрогнула всем телом, резко вскинув голову. Сердце, этот глупый предательский орган, пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Глупая, нелепая, девическая надежда затопила сознание: «Это он. Он не выдержал. Он пришел, чтобы сказать что-то ещё. Чтобы коснуться меня. Чтобы...». Она одернула себя грубо, почти зло. Рейнар не стал бы стучать. Он вообще никогда не стучал. Он врывался в пространство, как стихия, как гроза, без предупреждения, без спроса, просто заполняя собой каждый угол, вытесняя воздух, подчиняя реальность своей воле.
— Войдите, — сказала она, и голос прозвучал хрипло, сдавленно. Она опустила затекшие ноги на холодный пол, поежившись от того, как ледяной камень обжег ступни.
Дверь открылась плавно, без скрипа, и на пороге возник Кайан Рейнхарт. Он стоял в проеме, и свет из коридора очерчивал его силуэт серебристым ореолом, делая похожим на призрачного эльфийского лорда из древних легенд. Он был одет не в свой обычный строгий черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, а в простую, но дорогую темно-серую рубашку из мягчайшего шелка, с расстегнутым воротом. Этот небрежный, домашний вид странно контрастировал с его обычной холодной отстраненностью. Ткань струилась при малейшем движении, обтекая его широкие плечи и узкие бедра. В одной руке он держал бутылку темного стекла, покрытую тонким слоем инея и пыли многолетней выдержки, а в другой — два бокала на тонких, хрупких ножках, которые мелодично звенели, касаясь друг друга. Его серебристые волосы, обычно стянутые в низкий хвост, были распущены и тяжелым, блестящим водопадом падали на плечи и спину, достигая почти до пояса. В глазах его мерцал тот самый лунный свет — не отраженный, а внутренний, холодный и манящий, который она уже привыкла ассоциировать только с ним.
— Добрый вечер, Элиан, — произнес он, и его голос прозвучал мягко, обволакивающе, почти интимно, как будто они были не коллегами, а давними любовниками. В этом голосе была странная вибрация, от которой по коже бежали мурашки. — Я не помешал?