Страница 76 из 160
Она не договорила. Рыдание перехватило горло железной хваткой, перекрыло воздух, и она замолчала, тяжело, со свистом дыша, глядя на него сквозь мутную пелену слёз, которые текли по щекам в три ручья. Её кулаки, сжатые, дрожащие, всё ещё упирались в его грудь. Рейнар стоял, прижатый к перилам, и не делал попыток ни уйти, ни защититься. В его глазах больше не было золота. Только боль. Бескрайняя, как океан. Только вина. Только запоздалое, мучительное, безнадёжное раскаяние.
— Я знаю, — прошептал он. Его голос был тихим, как шелест пепла. — Я знаю, что виноват перед тобой. Я знаю это лучше, чем кто-либо. И я не прошу у тебя прощения. Я не имею на него права. То, что я сделал, непростительно.
Он оторвался от перил, медленно выпрямился во весь рост. Провёл ладонью по лицу — усталый, вымученный жест, который она помнила ещё с их студенческих времён, когда он засиживался над книгами до рассвета. Жест, который когда-то вызывал у неё прилив нежности, а теперь — только острую, режущую боль где-то под ложечкой. Потом он повернулся и, не говоря больше ни слова, направился к выходу с балкона — к тёмному дверному проёму, ведущему в коридор.
— Рейнар, — окликнула она его.
Он остановился, но не обернулся. Его спина была прямой, напряжённой, но плечи дрожали почти незаметной, мелкой дрожью.
— Что?
— Ты не можешь просто уйти. Снова. — Она шагнула к нему, но не догнала. Остановилась на полпути, комкая в пальцах край собственного рукава. — После всего, что ты сейчас сказал. После того, как перевернул мой мир вверх дном во второй раз. Я не знаю, что мне теперь делать с этой правдой. Я не знаю, простить тебя или возненавидеть ещё больше. Я не знаю ничего. Но ты не можешь просто так взять и уйти. Хотя бы обернись.
— Я не ухожу, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не навсегда. Я даю тебе время. Время подумать. Время решить. Хочешь ли ты быть со мной, зная всё это. Зная, что наша связь — это смертельная опасность для тебя, что каждый день может стать последним, что они могут явиться за тобой в любую минуту. Зная, что я — эгоистичный трус, который предпочёл разбить тебе сердце, чем рискнуть всем ради нашей любви. Я даю тебе право решать — теперь по-настоящему.
Он обернулся через плечо, и его глаза — теперь просто карие, без золота, без пламени, просто глубокого тёплого оттенка, который она любила больше всего на свете, — встретились с её заплаканными глазами.
— Я буду ждать столько, сколько нужно, Элиан. День. Год. Вечность. Хоть до конца времён. Но я больше не буду решать за тебя. Я уже нарешался на четыре года вперёд. Теперь решать тебе.
Он ушёл.
Звук его шагов — тяжёлых, размеренных — затихал в коридоре постепенно. Она слушала их, считая про себя: шаг, ещё шаг, ещё… а потом хлопнула дальняя дверь, и тишина обрушилась на балкон, как тяжёлое, душное одеяло. Она приглушила все звуки, кроме завывания ветра в сухом плюще и отдалённого, тоскливого крика ночной птицы где-то в горах.
Элиан стояла, обхватив плечи руками, вцепившись пальцами в ткань собственного платья так, что костяшки хрустели, и смотрела в тёмный провал двери, за которым он исчез. Слёзы текли по её щекам — уже не злые, а солёные, горькие, тихие, — и она не вытирала их. Она не могла. Она думала. О нём. О себе. О Совете, который хотел её смерти, как будто она была насекомым, которое нужно раздавить. О четырёх годах, которые она провела в ненависти к человеку, который на самом деле любил её — любил так, что пожертвовал собой. И о том, что теперь ей предстояло решить, готова ли она умереть за эту любовь.
А потом её мутный, расфокусированный взгляд случайно упал на перила. И она застыла.
Там, где только что лежали его руки — там, где он сжимал металл в агонии, слушая её обвинения, — кованое железо было оплавлено. Пять отпечатков пальцев — чётких, глубоких, как восковая печать, с тончайшими линиями кожи, — впечатались в металл, придав ему новую форму. Они светились в сумерках слабым, золотистым, затухающим отливом, как остывающая лава. Она подошла ближе на негнущихся, ватных ногах, протянула руку и коснулась одного из отпечатков кончиками дрожащих пальцев. Металл всё ещё был тёплым — чуть тёплым, как остывающая зола, как дыхание спящего зверя.
Он ушёл, но оставил после себя след. Физическое, неопровержимое доказательство того, что он чувствовал. Что он терял контроль. Что его дракон, его любовь, его боль были настолько сильны, что прожгли железо насквозь, не заметив этого. Что внутри него бушевала такая буря, которая могла расплавить не только перила, но и половину Академии, если бы он дал ей волю.
— Ты говоришь, что даёшь мне время, — прошептала она в пустоту, в темноту, в завывающий ветер, прижимая всю ладонь к оплавленному отпечатку его руки и чувствуя, как тепло проникает сквозь кожу и расходится по венам. — Но время — это то, чего у нас может не быть. У меня, у тебя, у нас. Они уже наблюдают. Они уже выносят приговор. И если я сейчас уйду домой, запрусь в своей комнате и буду думать неделю, может быть, на восьмой день думать будет уже поздно.
Она стояла так долго — минуту, две, десять, целую вечность, — глядя на пять отпечатков пальцев, оставленных на перилах балкона, как клеймо, как подпись под невысказанной клятвой, как обещание, данное не ей, а самому мирозданию. А потом медленно, решительно вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Выпрямила спину так, что хрустнули позвонки. Расправила плечи. И пошла к выходу с балкона — вслед за ним, в темноту коридора.
Ей нужно было подумать. Но ещё больше ей нужно было решить. И, возможно, — впервые за четыре года, — ей нужно было кому-то довериться. Кому-то, кто поможет ей разобраться в этом хаосе. Кому-то, кто знает драконьи законы и драконью политику.
Вот только кому? Кому в этой Академии можно доверить тайну, за которую Совет старейшин убивает?