Страница 35 из 160
Глава 22
Элиан открыла глаза и посмотрела на конверт, оставленный на столе. Он лежал в круге света, такой белый, такой невинный, и от него словно исходило свечение — или это просто лампа мигала, создавая иллюзию. Она отлепилась от окна и снова подошла к столу. Взяла конверт. Взвесила в руке.
Завтра утром она отнесёт его в ректорат. Завтра утром всё решится. Или нет.
Она вдруг вспомнила, как он смотрел на неё сегодня — когда она пришла в его кабинет, сжимая в руке ту, первую версию жалобы. Как он стоял у стола, залитый дрожащим светом дюжины свечей, и тени метались по его лицу, делая его старше, резче, опаснее. Как он сказал: «Вы не понимаете, с кем играете, Элиан. Вы не понимаете правил этой игры». И как она ответила — звонко, отчаянно, выплёскивая четыре года накопленной боли: «Так объясните мне их!»
И он начал объяснять. Не словами — действиями. Подошёл. Взялся за край конверта. Попытался забрать. А когда она не отдала — стал тянуть. И тогда их пальцы встретились на гербовой бумаге, и воздух между ними накалился до предела, и она чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, прерывистое, пахнущее дымом и чем-то горьким, вроде полыни.
— Отпустите, — прошептала она тогда.
— Отпустите вы.
Их лица были так близко, что она видела золотые крапинки в его радужках — не сплошное свечение, как когда он использовал магию, а именно крапинки, крошечные искорки, рассыпанные по тёмно-карей глубине. Видела, как пульсирует жилка на его виске. Видела тонкую ниточку шрама над левой бровью, которую не замечала раньше — или забыла за четыре года.
А потом конверт разорвался. Треск разрываемой бумаги прозвучал как выстрел — резкий, окончательный, необратимый. Элиан замерла, глядя на обрывок в своей руке, и в первую секунду не поверила. Она потратила три часа. Три часа жизни — на этот документ. Тщательно подбирала формулировки, проверяла ссылки на параграфы устава, выверяла каждую запятую. А теперь — клочок бумаги с неровными краями и половиной её подписи. Всё, что осталось от её жалобы.
— Вы разорвали мою жалобу, — сказала она тогда мёртвым голосом. — Официальный документ. Это подсудное дело.
— Я знаю. Подавайте в суд. Обвиняйте меня в уничтожении документа. Добавляйте новый пункт к жалобе. Пишите новую.
Он говорил спокойно, почти устало, но она видела, как тяжело он дышит. Как вздымается и опускается его грудь под чёрным форменным сюртуком с серебряным шитьём — деканы носили такие, и ему она шла до отвратительного, до неприличия хорошо, облегая широкие плечи и сужаясь к талии. Как его пальцы, всё ещё сжимавшие вторую половину конверта, дрогнули.
И тогда она сказала то, что жгло её изнутри. То, что она поняла только в этот самый момент, глядя в его пылающие глаза:
— Я думаю, вы боитесь. Вы боитесь, что я действительно вас забуду. Что я перестану реагировать на ваши провокации. Что я выстрою стену, которую вы не сможете пробить ни своими словами, ни своими прикосновениями, ни своим драконьим обаянием. Вы боитесь, что однажды утром я войду в аудиторию, проведу лекцию, выйду — и даже не замечу, стоите вы в коридоре или нет. Что ваше существование перестанет иметь для меня значение. Что я вырву вас из своего сердца окончательно и бесповоротно, как вы когда-то вырвали меня.
Каждое слово било точно в цель. Она видела это по его лицу — по тому, как закаменели скулы, как дёрнулся рот, как сузились глаза, в которых золото боролось с тьмой. Она наносила удар за ударом, не оставляя ему пространства для манёвра, и чувствовала при этом странное, горькое, почти садистское удовлетворение. Четыре года. Четыре года она молчала. Четыре года она глотала слёзы и делала вид, что всё в порядке. А теперь — пусть он тоже почувствует. Пусть ему тоже будет больно. Пусть он узнает, каково это.
— Именно этого вы боитесь, правда, декан? — закончила она. — Не моей жалобы. Не ректора. Не скандала. А того, что я перестану вас любить.
Тишина рухнула на кабинет, как лавина. Даже свечи, кажется, замерли, перестав трепетать на сквозняке. Даже тени по углам затаили дыхание. Элиан стояла, сжимая в кулаке обрывок конверта, и ждала. Она не знала, чего именно ждёт — может быть, новой вспышки ярости? Пламени, которое он мог призвать одним движением пальца? Отрицания? Насмешки?
Но он сказал:
— Ты права.
Два слова. Всего два слова. Но в них было больше правды, чем во всём, что он говорил ей за последние недели. Больше, чем в его угрозах. Больше, чем в его проверках. Больше, чем в его прикосновениях.
— Ты права, — повторил он тише, и голос его прозвучал надтреснуто, как старый колокол. — Я боюсь. Каждый день. Каждую минуту. С того самого дня, как ты вошла в мой кабинет.
Он отпустил свою половину конверта. Обрывок бумаги упал на пол, покружился в воздухе — Элиан проводила его взглядом, не в силах пошевелиться, — и лёг у её ног, рядом с носком туфли. Она смотрела на этот обрывок и чувствовала, как внутри что-то ломается. Нет, не та стена, которую она строила четыре года — стена была на месте, прочная, выстраданная, оплаченная бессонными ночами и семнадцатью отказами. Ломалось что-то другое. Что-то, о чём она не разрешала себе думать. Что-то, что она похоронила глубоко-глубоко четыре года назад — в ту самую ночь, когда он сказал ей «уходи» и захлопнул дверь.
Надежда. Дурацкая, иррациональная, ни на чём не основанная надежда.