Страница 34 из 160
Глава 21
В кабинете было тихо. Так тихо, что она слышала, как остывает сургуч — потрескивая, сжимаясь, запечатывая её судьбу в конверт из плотной гербовой бумаги. Три часа. Три часа она просидела, склонившись над столом, выводя букву за буквой, слово за словом — и каждое слово было гвоздём, который она вбивала в крышку гроба своей академической карьеры. Или его.
Элиан откинулась на спинку стула — старого, скрипучего, с продавленным сиденьем, которое помнило ещё предыдущего магистра теоретической магии, — и посмотрела на конверт. Он лежал на столе, невинный, белый, чуть вздувшийся от сложенного втрое листа. Маленький такой. Ничем не примечательный. Таких конвертов в канцелярии Академии были сотни, если не тысячи — стандартный формат, стандартная бумага, стандартный сургуч. Только печать была её собственной — скромный кружок с инициалами «Э.В.», без гербов, без завитушек, без намёка на родословную. Просто буквы. Просто она.
От этого конверта сейчас зависело всё.
Она потянулась к нему, но пальцы замерли в сантиметре от бумаги. Сердце колотилось где-то в горле — быстро, неровно, как пойманная птица. Она знала, что делает. Знала, что завтра утром этот конверт ляжет на стол секретарю ректора, будет зарегистрирован во входящем журнале с присвоением номера, а потом — потом его вскроют. Прочитают. И Академия, которую она боготворила с семнадцати лет, в которую она пробивалась четыре года сквозь отказы, нищету и унижения, — эта Академия узнает, что магистр теоретической магии обвиняет декана боевого факультета в домогательствах.
Господи. Она всё-таки написала это слово. Не в жалобе — в жалобе она выразилась сухо, официально, «нежелательный физический контакт, совершённый без моего согласия и сопровождавшийся вторжением в личное пространство», — но в голове-то она знала, как это называется. В голове-то она помнила его пальцы на своём запястье. Помнила его дыхание на своей шее. Помнила, как он произнёс «исцеляю» — а у неё подогнулись колени, и мир на секунду стал золотым и звенящим.
Домогательство. Или нет? Или она сама хотела, чтобы он прикасался к ней? Или...
Элиан тряхнула головой, отгоняя эту мысль. Не сейчас. Сейчас нельзя сомневаться. Сомнение — это трещина, а трещина в таком деле означает провал. Она должна быть монолитной. Она должна быть уверенной. Она и так слишком долго сомневалась — четыре года, если быть точной. Четыре года с того дня, как он вышвырнул её из Академии и из своей жизни, сказав что-то про «слабое звено» и «выскочку, взятую из жалости». Четыре года она жила с этой болью, с этой ненавистью, с этим непрожитым, невыплаканным, незакрытым чувством — и вот теперь она здесь. Магистр. Преподаватель. Его подчинённая. И он снова за своё.
Ну уж нет. Хватит.
Она взяла конверт со стола — осторожно, двумя пальцами, словно он был ядовитым. Потом поднесла его ближе к лампе, проверяя, ровно ли лёг сургуч, не потёк ли, не смазалась ли печать. Всё было идеально. Она всегда всё делала идеально — этому её научили четыре года отказов. Если ты не идеальна, у тебя нет шансов. Если ты допустила хоть одну помарку, тебя не возьмут. Если ты хоть раз опоздала, хоть раз ошиблась, хоть раз дала слабину — всё, до свидания, магистр Вэнс, попробуйте другую Академию, может, там берут недоучек.
Но она не была недоучкой. Она была лучшей на курсе — когда-то. И она осталась лучшей сейчас. И она не позволит какому-то дракону с завышенным самомнением и манией величия растоптать всё, чего она добилась.
Элиан встала из-за стола и прошлась по кабинету. Крошечному — четыре шага от двери до окна, три шага от стеллажа до доски. Кабинет примыкал к аудитории сто двенадцать, и сквозь стену было слышно, как гуляет ветер в пустом лекционном зале — заунывный, осенний, пробирающий до костей. За окном чернела ночь — густая, беззвёздная, какая бывает только в конце октября, когда небо затягивает тучами и кажется, что мир накрыли крышкой гроба. Масляная лампа на столе мигала, и тени по углам шевелились, как живые.
Она подошла к окну и вгляделась в темноту. Где-то там, на другом конце кампуса, в своём огромном кабинете с дубовыми панелями и магическими светильниками сидел Рейнар огненных крыльев. Декан. Дракон. Её бывший возлюбленный. Её нынешний мучитель. Человек, который сказал ей «ты права, я боюсь» — и эти слова жгли её до сих пор, хотя прошёл уже почти час.
«Ты права. Я боюсь. Каждый день. Каждую минуту. С того самого дня, как ты вошла в мой кабинет».
Она помнила его лицо в тот момент — бледное, с заострившимися скулами, с погасшим золотом в глазах. Помнила, как дрогнул его голос. Помнила, как он отпустил свою половину разорванного конверта, и та упала на пол, кружась, словно осенний лист. Помнила, как он сказал: «Я не могу перестать тебя любить. И не могу позволить себе быть с тобой».
И что ей было делать с этим? Что ей было делать с этим признанием, брошенным ей в спину, когда она уже стояла на пороге, готовая уйти навсегда? Она развернулась, оперлась спиной о холодное стекло и закрыла глаза. Перед внутренним взором сразу же всплыла сцена в коридоре — та самая, которая стала последним пунктом её жалобы.
Что ей оставалось делать после того, как он выгнал её из своей жизни четыре года назад? После того, как назвал «слабым звеном»? После того, как в первый же день работы объявил, что голосовал против неё и намерен использовать испытательный срок, чтобы избавиться?
Но она всё ещё хотела его. И ненавидела себя за это.