Страница 109 из 160
Глава 65
Она возвращалась оттуда, где нет ни света, ни времени, ни надежды. Возвращалась мучительно, рывками, словно пловец, чьи легкие уже начало заливать ледяной водой бездны, но который, собрав последние крохи воли, толкает себя вверх, к мутному, далекому пятну света. Сознание Элиан не просыпалось — оно выдиралось из вязкого плена, из липкой, густой пустоты, напоминающей черную патоку, которая забивала рот, нос, уши, не давая дышать, не давая мыслить, не давая быть.
Сначала случился звук. Он не был четким — нет, он пробивался сквозь толщу ваты, которой, казалось, были заложены ее уши. Глухой, ритмичный стук, похожий на удары огромного барабана где-то в глубине пещеры.
Тук-тук. Тук-тук.
Это билось ее собственное сердце, но разум еще не мог осознать этого. К стуку примешивался другой звук — тонкий, надрывный, жалобный. Скулеж раненого зверя, которому нет места в этом мире. Или свист ветра, застрявшего в каминной трубе. Или чей-то сдавленный шепот? Звуки то приближались, то отдалялись, искажаясь, как в дурном сне, и она никак не могла ухватиться за них, выстроить в логическую цепочку.
Затем мир обрел осязаемую форму. Сначала пришло тепло — плотное, тяжелое, обволакивающее, словно кокон. Мягчайшая ткань, нежная, как лепестки мака, ласкала ее щеку. Подушка пахла чистотой, сушеными травами и чем-то еще... чем-то, что заставило ее подсознание сжаться в болезненной судороге узнавания. А к ее пальцам, лежащим поверх одеяла, прикасалось живое пламя. Нет, не обжигающее, а горячее, ровное, пульсирующее. Живое. Это была рука. Огромная, грубая, мозолистая ладонь, которая сжимала ее хрупкие пальцы с такой силой, будто держалась за последнюю ниточку, связывающую ее владельца с реальностью.
Запах ворвался в носоглотку резко, ударив по всем нервным окончаниям одновременно. Это был не просто аромат, это была взрывная волна, мгновенно воскресившая в памяти тысячи мгновений. Смола и древесный дым, который никогда не выветривается из волос боевого мага. Терпкая горечь дорогого табака и полынной настойки. Солоноватый, животный запах кожи и мускуса, запах силы и подавленной ярости. Этот запах был выжжен в ее душе каленым железом. Запах, который она узнала бы из миллиарда других, даже стоя на коленях перед эшафотом с мешком на голове.
Рейнар.
Имя вспыхнуло в мозгу ослепительной вспышкой, разорвав пелену забытья. Элиан резко, судорожно распахнула глаза, словно вынырнула из толщи воды.
Свет был мягким, медовым, приглушенным. Магические сферы под высоким сводчатым потолком не горели, а едва тлели, переливаясь перламутровыми искрами и отбрасывая на стены ленивые, дрожащие тени. Она лежала не в своей каморке, не в лазарете и не в библиотеке. Это была огромная кровать, целое королевство из тёмно-синего, почти черного бархата. Балдахин тяжелыми, благородными складками ниспадал на резные столбики из мореного дуба. Простыни, пахнущие им, казались прохладными, но тело под ними горело.
Элиан скосила глаза, оглядывая незнакомые покои. Просторная комната, отделанная диким камнем и панелями из темного дерева, впитавшего в себя историю веков. Высокие стрельчатые окна были зашторены, но сквозь щель в тяжелых гардинах пробивался тусклый, свинцовый свет — то ли поздний вечер, то ли раннее утро, она не могла понять. Вдоль стен высились книжные шкафы, забитые фолиантами и свитками, а на свободном пространстве висели старинные, пожелтевшие карты с изображениями драконов на полях. В углу, в огромном камине из черного мрамора, тихо вздыхали остывающие угли, рассыпаясь алыми искрами.
Но всё это было лишь размытым фоном. Ее взгляд, сфокусировавшись, уперся в кресло у изголовья. И то, что она там увидела, заставило ее дыхание сбиться, а сердце — пропустить удар.
В кресле, сгорбившись в три погибели, сидел мужчина. Нет, не мужчина — дракон в человеческом обличье. Но сейчас его облик был настолько далек от привычного лоска и высокомерия, что она едва узнала его.
Великий и Ужасный Рейнар Фламма, гроза боевого факультета, потомок пламени, был сломлен. На нем не было форменного мундира с золотым шитьем — лишь простая белая рубашка, расстегнутая у горла до середины груди. Ткань была измята в чудовищную гармошку, с несвежими пятнами и даже маленькой дырочкой от искры на манжете. Собственно, он, кажется, не спал и не переодевался с того самого момента, как вынес ее оттуда. Под его глазами, обычно сияющими золотом, залегли глубокие, почти черные провалы теней, похожие на синяки от жестоких ударов. Его волосы, которые всегда были уложены с той небрежной, почти художественной элегантностью, сейчас свисали жирными, спутанными прядями, закрывая половину лица. А нижнюю часть лица покрывала жесткая, темная щетина, делавшая его старше лет на десять и придававшая ему вид опасного изгнанника или разбойника.
Но самым страшным были его глаза. Они были открыты и смотрели прямо на нее. Тусклые, воспаленные, с лопнувшими капиллярами, покрасневшие то ли от бессонницы, то ли от сдерживаемых слез. В них плескалась такая бездна животной тревоги, такой кромешный ужас потери, смешанный с робким, недоверчивым облегчением, что у нее перехватило горло. Он смотрел на нее так, словно она была чудом, которое он боялся спугнуть вдохом.