Страница 108 из 160
— Элиан, — прошептал он, и его голос сорвался. Из грозного, рычащего баса он превратился в мольбу отчаявшегося человека. — Элиан, маленькая моя... Ты слышишь меня? Открой глаза... Пожалуйста.
Она не отвечала. Но её веки дрогнули — едва-едва, на самой грани восприятия, — и в этом почти невидимом движении он увидел больше надежды, чем во всех молитвах всех богов. Она была жива! Она боролась! Его сильная, упрямая, неукротимая Элиан боролась даже сейчас!
— Тише, тише, родная, — забормотал он, подхватывая её на руки. Она была невесомой, пугающе лёгкой для той невероятной духовной силы, которая жила в ней. Он прижал её к своей груди, и в этот момент его крылья — всё ещё развёрнутые, всё ещё подрагивающие от недавней битвы и нерастраченной ярости, с которых всё ещё срывались золотые искры, — обернулись вокруг неё, создавая непроницаемый, живой, пылающий кокон. Это было инстинктивное движение зверя: спрятать свою пару, укрыть её от всего мира, согреть своим теплом. Его чешуя начала медленно тускнеть, втягиваться обратно под кожу, подчиняясь его воле. Но когти всё ещё оставались — он не мог полностью вернуть себе человеческий облик, пока её жизни что-то угрожало.
— Прости меня... — шептал он, раскачиваясь с ней на руках, как с ребёнком, укачивая её. Его губы касались её холодного лба. — Прости за то, что не уберёг. За то, что не был рядом. За то, что позволил этому змею очаровать тебя, усыпить твою бдительность. Прости за четыре года, которые я украл у нас обоих своей гордостью и упрямством. Прости... прости... прости...
Он наклонился и коснулся губами её лба. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как прикосновение крыла бабочки, но в нём была сконцентрирована вся его любовь, вся нежность, всё отчаяние. Он поцеловал её веки — сначала правое, потом левое, — чувствуя, как дрожат её ресницы, как бьётся под тонкой кожей жилка. Живая!
Он целовал её щёки, её скулы, стараясь вдохнуть в неё жизнь. Он поцеловал её в уголок губ — туда, где всегда пряталась её сдержанная улыбка, когда он пытался её рассмешить. И от каждого такого поцелуя, от каждого прикосновения его губ, от его драконьего жара, который сейчас не испепелял, а работал как самое мощное, самое первозданное целительное пламя, её кожа становилась теплее. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела.
Её бледность отступала, сменяясь слабым, едва заметным румянцем. Дыхание становилось глубже, ровнее, сердце билось увереннее. Она всё ещё не открывала глаз, но её душа, её суть, которую он чувствовал через их связь, уже не угасала, а трепетала, как пламя на ветру, которое он заслонил собой.
Он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая их запах — даже сквозь запах тёмной магии пробивался её собственный, родной аромат трав и пергамента. Волосы, теперь красные, чужие и всё равно бесконечно любимые, щекотали его лицо.
— Ты вернёшься ко мне, — прошептал он прямо в это алое пламя, и его голос дрожал от сдерживаемых слёз. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты всегда была сильнее меня. Ты справишься. Ты слышишь меня? Ты справишься. А я... я буду рядом. Я больше никогда, ни на шаг не отойду от тебя. Всегда. Слышишь? Всегда.
Он поднялся. Это было величественное и одновременно пугающее зрелище. Огромный дракон в полуформе, всё ещё в лохмотьях мундира, с которых свисали золотые нити, с пятнами крови врага на руках, с крыльями, обмотанными вокруг хрупкой женщины. Он нёс её, как величайшую драгоценность мира, как священную реликвию, от которой зависело существование вселенной. Его шаги были тяжёлыми, но при этом абсолютно плавными, осторожными — он не позволял ни малейшего толчка потревожить её.
Он вышел в коридоры Академии. Они были пусты. Весть о том, что декан в ярости крушит всё на своём пути, разнеслась быстрее степного пожара. Все — и студенты, и преподаватели — попрятались по своим углам, забаррикадировав двери. Лишь несколько смельчаков (или безумцев), выглянув из-за угла, увидели это странное, пугающее шествие. Декан, чьи золотые глаза всё ещё горели в полумраке, и магистр Вэнс с волосами цвета пламени на его руках. Увидев эту картину, они тут же скрывались обратно, чувствуя, что прикоснулись к чему-то запретному, к чужой, всепоглощающей боли и любви, видеть которую не имели права.
— Целителя! — его голос, всё ещё с остаточными драконьими модуляциями, прокатился по пустым коридорам, подобно грому. — Полный состав. В мои покои. ЖИВО!
Где-то в отдалении послышался топот ног — кто-то бросился выполнять приказ, который не посмел бы ослушаться никто. Рейнар не смотрел, кто. Он не отрывал взгляда от лица Элиан. Всё, что имело значение, — это её дыхание, каждый её вдох и выдох. Её сердцебиение, которое он слушал, как самую прекрасную музыку. Её жизнь.
Он пронёс её через всю Академию, не замечая ни шёпота за спиной, ни ужаса в глазах случайных свидетелей, ни крови на своём теле. Он вошёл в свои покои, ногой распахнув дверь, и осторожно, словно она была из тончайшего фарфора, уложил её на свою огромную кровать. Он сел рядом, на край, не выпуская её руки из своей. Её холодные пальцы были заключены в его огромную, всё ещё хранящую остатки чешуи и когтей ладонь, которая сейчас сжимала их с нежностью, способной удержать утреннюю росу.
— Ты вернёшься, — повторял он, как мантру, как заклинание, в которое вкладывал всю свою магию, всю свою суть. — Ты вернёшься ко мне, Элиан. Я буду держать тебя. Я буду ждать. Слышишь? Я буду ждать тебя.
И где-то глубоко внутри, там, где под грудой страха и отчаяния всё ещё билась связь их истинной пары, он чувствовал слабый, едва уловимый отклик. Как дрожание тончайшей серебряной струны, натянутой между их сердцами. Как обещание, данное на заре творения. Она не ушла. Она держалась. За него. За их любовь. И он будет держать её — столько, сколько потребуется. День. Год. Вечность. Потому что без неё вечность не имела смысла.