Страница 104 из 160
Глава 63
Заседание Совета было в самом разгаре, когда сама ткань реальности, казалось, треснула пополам. Это не было предчувствие. Это не было метафорическое «ёкнуло сердце». Это был беззвучный, но оттого не менее оглушительный колокольный звон, раздавшийся где-то в самой глубине его существа, в том потаённом, первобытном ядре, где до сих пор дремал зверь.
Рейнар сидел в кресле во главе длинного, отполированного веками дубового стола. Кресло это было не просто местом — это был трон, символ его власти, власти декана боевого факультета, сильнейшего дракона в этих землях. Он восседал в нём, облачённый в безупречно чёрный мундир с серебряным шитьём, — само воплощение контроля и силы. Преподаватели, расположившиеся по обе стороны стола, вели неспешный, тягучий спор о распределении бюджета на следующий семестр. Голос магистра Арчибальда, сухого, как пергамент, старика, заведовавшего кафедрой тактики, звучал монотонно, словно жужжание осенней мухи: «...и ввиду увеличения числа первокурсников, я настаиваю на приобретении дополнительных защитных амулетов, что, в свою очередь, требует пересмотра сметы на полигонные тренировки...»
Рейнар вполуха слушал этот бубнёж, позволяя ему скользить по краю сознания. Его мысли были далеко — нет, не далеко. Они были там, внизу, на залитом утренним солнцем Восточном полигоне, где Элиан, его Элиан, готовила своих первокурсников к Турниру. Он видел её, даже не видя. Память услужливо рисовала картину: как она стоит, скрестив руки на груди, и ветер играет прядями её тёмно-каштановых, цвета горького шоколада, волос. Как она хмурит брови, отчитывая нерадивого студента за неправильную стойку, и в её зелёных, как весенняя листва, глазах мечутся искорки строгости, которые она так старательно пытается удержать. Он думал о том, как она улыбнулась ему вчера вечером в библиотеке — той самой, особенной улыбкой, которую он, казалось, ждал целую вечность. Уголки её губ дрогнули неуверенно, а на скулах расцвёл нежный, персиковый румянец, когда он, сам не ожидая от себя такой смелости, тихо сказал: «Вы сегодня особенно прекрасны, магистр Вэнс. Даже пыльные фолианты, кажется, расступаются перед вами». Она тогда замерла, сжимая в руках стопку книг, ресницы её дрогнули, и она ответила своим мягким, чуть усталым голосом: «Спасибо, Рейнар. За то, что заметили». Не за комплимент. За то, что заметил её, уставшую, погружённую в работу. В тот момент он понял, что готов ждать её хоть всю оставшуюся жизнь.
Он думал о том, что через два дня Турнир. Он представлял, как она будет стоять на краю арены, гордая и сильная, словно древняя богиня войны, сошедшая с небес. Как её студенты будут сражаться с той отточенной, яростной грацией, которой она их научила. Он уже предвкушал, как подойдёт к ней после, не в силах сдержать гордость за неё, и скажет что-то глупое и восхищённое. Мысли текли плавно, обволакивая его теплом и предвкушением, словно он погружался в тёплую воду после долгого дня.
А потом внутри него что-то оборвалось. Не просто какая-то нить. А главный несущий трос, на котором держалась вся его вселенная.
Это была агония. Чужая, но ставшая мгновенно его собственной, она не имела физического источника в его теле, но от этого была в тысячу раз невыносимее. Она пронзила грудную клетку раскалённым добела штырём, вошла точно в то сакральное место, где с самого зарождения его драконьей сущности билась связь истинной пары — незримая, но прочнее любого адаманта. До этого момента связь была тихой, умиротворённой, тёплой — маячком её жизни, который он чувствовал всегда, как чувствуют собственное сердцебиение. Но сейчас этот маячок взорвался сверхновой боли.
Он почувствовал её. Не просто представил — прожил за долю секунды. Её страх. Он не был обычным испугом от неожиданности. Это был липкий, удушающий, животный ужас загнанного в ловушку существа, которое чует приближение неотвратимой, мучительной гибели. Это был страх, от которого пересыхает во рту и каменеют мышцы, когда разум в панике мечется, крича: «Это конец!». Её боль. Она была резкой, выматывающей — не тупая, а острая, кромсающая, как будто кто-то методично, по живому, вырезал из неё кусок души. Он чувствовал, как рвутся тончайшие нити её магии, как они вибрируют и лопаются с отвратительным, тошнотворным звуком, который слышал только он. Её угасающее сознание. Самое страшное. Оно не уходило в темноту резко. Оно меркло, как пламя свечи, которую медленно заливают чем-то ледяным и чужеродным. Искорка, которая была Элиан, затухала, и с каждой секундой её свет становился всё слабее и слабее.
Стакан в его руке лопнул. Это был плотный хрусталь, заговорённый от механических повреждений, — и он рассыпался в сверкающую пыль, словно по нему ударили из осадного орудия. Янтарный виски, смешанный с кровью из десятка порезов, растекся по столешнице, по древним, исчерченным рунами именами прошлых деканов доскам, заливая разложенные ведомости. Но никто из преподавателей не обратил на это ни малейшего внимания. Потому что они увидели его лицо.
С него в мгновение ока исчезла вся человеческая сдержанность. Черты заострились, превратившись в хищную маску. Глаза, обычно тёплого карего цвета, вспыхнули расплавленным золотом, в котором задвигался вертикальный зрачок — чёрная бездна, полная первобытной ярости. Он вскочил одним слитным, текучим движением, исполненным такой дикой силы, что тяжёлое дубовое кресло, весящее не меньше центнера, отлетело на несколько метров и врезалось в стену, проломив в ней глубокую вмятину. По кабинету прокатилась волна жара, заставившая пламя свечей заметаться и закоптить, а воздух заколебался, как над раскалённой пустыней.
Дракон просыпался.
Внутри его разума ревел уже не человек. Древний, золотой зверь, связанный с Элиан той же клятвой, что и сам Рейнар, взревел с такой неистовой силой, что у Рейнара заложило уши, а перед глазами поплыли багровые круги. Это был не крик. Это был ультиматум, выжженный в самом его естестве:
«ОНА! В ОПАСНОСТИ! ЕЁ РАНЯТ! ЕЁ УБИВАЮТ! НАЙДИ! ЗАЩИТИ! УБЕЙ ТОГО, КТО ПОСМЕЛ! СЕЙЧАС! НЕМЕДЛЕННО!»