Страница 69 из 157
— Ледяного хруста не желаешь, братец? — Доран выставил мокрую ладонь, на которой поблёскивали кубики.
Сенмута передёрнуло так, словно ему предложили хлебнуть кислоты из аккумулятора, и он брезгливо отмахнулся.
— Эта чёртова заморозка… сразу воскрешает в памяти те золотые деньки, когда мне выбивали зубы. Так что отказ, наслаждайся в одно лицо.
Помещение снова заполнилось разнобойным хохотом, но стихло всё так же мгновенно, как и вспыхнуло. Продолжая ржать, Доран запустил в брата ледышкой. Сенмут ушёл от снаряда с кошачьей ловкостью и рухнул обратно на просевший диван, поджав ноги.
— Вот и молодец, хлюпик, — ухмыльнулся Доран, с оглушительным хрустом дробя следующий кусок. — Значит, всё достанется мне.
Эта иррациональная привязанность Дорана ко льду не имела гастрономической природы — её питала глубокая психологическая рана. Корни тянулись из далёкого прошлого, из времён, когда они ещё не были людьми, а значились всего лишь порядковыми номерами. Много лет назад, во время первой отчаянной, и до клоунады глупой, попытки побега из проклятой лаборатории, Сенмут попытался прикрыть брата от рассвирепевшей охраны и вписался в заведомо проигрышную драку. Финал был предсказуем: лицо превратилось в кровавую кашу, рот наполнился обломками зубов и горячей солёной жижей. Две недели одиночной камеры не сломали его — он терпел нечеловеческую боль в угрюмом молчании, отвергая любую медицинскую помощь, будто опасался, что под видом лечения учёные возобновят эксперименты. Из соседней камеры Доран, сорвав голос до сиплого лая, орал на него, пока самого не утащили:
— В следующий раз, когда взбредёт косить супергероя перед этими потрошителями, сначала спроси у меня! Мне тоже, придурок, больно! Каждый твой выбитый зуб — это прямой в печень мне!
Корни этой почти маниакальной одержимости льдом уходили прямиком в тот самый момент. Сначала он просто пытался заглушить чужую боль — ту, что прожигал каждой клеткой сквозь их проклятую сцепку, подменяя её ватным онемением. Со временем привычка отвердела в навязчивый обряд, в инструмент гашения перегруза от чужих эмоций, бивших через край их общего канала. Холод анестезировал, консервировал, подкидывал иллюзию, будто штурвал всё ещё у него в руках.
Сенмут же вынес из своего двухнедельного «санатория» в карцере урок, впечатанный намертво. В день, когда его выпустили, он поквитался с мучителями, действуя с хладнокровием: загнал главному надзирателю в шею собственноручно заточенную куриную кость, умыкнутую из общего котла. С той поры производство убойных сувениров превратилось для него в культ, в форму глубокой медитации, в единственный легальный выхлоп для ярости, клокотавшей внутри. Ну, почти легальный.
— Слышь, Шахин ещё из головы не выветрился? — Сенмут вынырнул из омута воспоминаний, встряхнувшись всем телом. — Тот пижон из «Пандемониума», что лыбился золотыми зубищами, как акула перед жратвой.
— Да разве такого напыщенного павлина забудешь? — Доран с треском перемолол очередную ледышку, сверля брата пристальным взглядом. — Если тип способен так нагло фланировать по Зоне S и при этом сохранять дыхательный рефлекс, у него либо покровитель размером с гору, либо чердак капитально прохудился. Чую, этот Шахин — просто перчатка на чьей-то руке. За ним кто-то стоит.
Доран замер, не дожевав, и сощурился в ожидании развязки.
— Ставишь на Зейна? — его брови сошлись в одну линию. — Тогда какого хрена мы до сих пор тут штаны просиживаем? Выловим этого пижона и выколотим из него правду. Или, если совсем туго пойдёт, вырежем правду скальпелем. Тоже, между прочим, метод рабочий.
Энтузиазм уже потащил его к выходу, но Сенмут, сработав на рефлексах, отшлифованных совместными годами выживания, ухватил брата за шиворот драной футболки и рванул обратно. Без единого слова, излучая лицом отеческую заботу (древнее он был едва на пару минут), он вложил брату в пальцы пачку готовых дротиков с отравленными жалами, бережно завёрнутых в газетный лист. Хватка ослабла лишь после того, как «презент» перекочевал по назначению.
— Теперь можешь, — Сенмут отлип от продавленного дивана и поправил засаленную куртку — древнюю, но всё ещё хранившую намёк на былое щегольство. — Я этого Шахина пасу уже вторые сутки. По всем раскладам, сегодня у него тёрка с кем-то из «Дикой Охоты». Призрачный шанс, что и Зейн засветится. Идём глянем.
Доран аккуратно распределил убойный арсенал по потайным карманам видавших всё на свете джинсов и небрежно зачесал пятернёй отросшие волосы назад — жест, призванный добавить физиономии брутальности. Уже нашарив ручку двери, он выхватил боковым зрением, как Сенмут, косясь на него, деловито стягивает свои лохмы в короткий растрёпанный хвост. Доран картинно закатил глаза, но ладонь сама взметнулась к затылку, зеркально повторяя манипуляцию. Быть стильными близнецами — вопрос религии. Даже здесь, в Сточных ямах Зоны S, где статус определяют по числу прорех на куртке и по градусу психоза в зрачках.
Ночь навалилась на Зону S плотным, будто прокопчённым, бархатом, и луна едва цедила сквозь него призрачную бледность. Крыша отеля «Соломон» — самой вычурной дыры в этом заповеднике разврата и безысходности — мерцала в лунном свете, как бриллиант, упавший в выгребную яму.
В люксе, где прямо сейчас проворачивали тёмную сделку, портьеры задёрнули только наполовину — так целомудренно маскируют похабщину кружевным платком, делая вид, что всё пристойно. В образовавшуюся щель виднелась кисть — тонкая, с длинными аристократическими пальцами, будто выточенными из слоновой кости, и резко проступавшими суставами, которые выдавали недюжинную силу. Пальцы неспешно отбивали дробь по дорогой кожаной обивке подлокотника, и ритм этот походил на метроном, отсчитывающий чей-то финальный отрезок. Обладателю кисти с раболепным трепетом передали бархатный футляр, от которого за версту веяло капиталом и гибельным риском. Человек взял паузу, смакуя миг торжества, и еле заметно дёрнул пальцами — команда, исключавшая любые возражения.
Шестёрка с лакейской прытью метнулся вперёд и принял коробочку с осторожностью, будто святыню, за которую не задумываясь убивают.
Полумрак и массивные гардины прятали физиономии всех участников разыгрывавшегося театра, но одного шёпота, одного движения этой изящной ладони хватило бы, чтобы узнать главного режиссёра. Зейн. Имя, успевшее обрасти мифами и превратиться в символ угрозы и безграничной власти. Происходящее наводило на мысль, что легенды не просто не врали — они явно скромничали.