Страница 44 из 157
Не оставив ей и секунды на передышку, он поднял её взгляд за подбородок. Пальцы — тёплые, твёрдые — сомкнулись стальным капканом. Эстер дёрнулась было прочь, но он лишь сдавил крепче, принуждая встретить его взгляд напрямую.
— На меня смотри, — велел он так, что сопротивляться сделалось немыслимо.
Прямой приказ, прошивающий мозг и гасящий любой порыв к неповиновению.
— Ты… — вырвался у неё бессвязный выдох.
«Прикончи его! Забери его мощь! Выпей до дна!»
— чужеродный вопль взорвался в черепной коробке, раздирая сознание на куски.
Пальцы Эстер впились в виски. Дыхание сбилось, реальность потекла, расплываясь грязным маревом. Она опустила глаза — по ладони расползались тёмные сгустки крови.
— За что?.. Откуда кровь?.. — вытолкнула она шёпотом, отказываясь верить.
«Прикончи его! Живо!»
— чужой рёв в голове давил на нервы, перемалывая остатки мыслей.
— Нет… — сквозь стон выдавила Эстер, цепляясь за крохи самообладания. — Я не могу!
Вложив все силы в один порыв, она метнулась к ножу, брошенному в пыли. Тело не слушалось, каждый рывок продирался сквозь невидимые путы, причиняя боль. Напрягшись до хруста, она всё же сомкнула пальцы на ледяной рукояти.
— Дерзко, — ухмыльнулся он, не сводя с неё взгляда; холодная издёвка плескалась в его зрачках.
Эстер слепо резанула воздух. Клинок рассёк ему скулу. Алая полоса вспыхнула — и бесследно исчезла в тот же миг, будто сама реальность отторгла её попытку.
Он даже бровью не повёл. Лишь тень усмешки мазнула по губам.
— Значит, так ты встречаешь старых… назовём это знакомыми? — в голосе звенела откровенная издёвка. — Хотя, полагаю, ты и впрямь всё начисто забыла. Досадный пробел, не так ли?
Его пальцы скользнули по её скуле — невесомо, ласково.
— Что ж, — тон его сделался вкрадчивым, тягучим, — позволь подсобить. Я подновлю твою память.
Отшатнуться она не успела: ладонь сомкнулась на горле мёртвой хваткой. Эстер захрипела, вцепившись в его пальцы, но железные тиски не поддавались.
— Пусти… — просипела она, судорожно хватаясь за утекающую жизнь.
Он склонился ниже, обдав ухо жарким дыханием.
— Из твоего чёрного прошлого, — зашептал он, — прямиком в не менее чёрное будущее. Оно уже кличет тебя, Эстер. И все твои грехи… все злодеяния, которым суждено свершиться, — они заждались своего часа.
Голос просачивался в самое нутро, вытесняя её собственные мысли, отравляя разум смертельным ядом. Сознание начало затягивать густой, удушливой тьмой — в бездонную воронку.
Последнее, что отпечаталось перед падением в ничто, — его бесстрастное, безжалостное лицо и рыжие волосы. Пронзительный взгляд не отпускал её глаз — глубоких изумрудных, которые медленно, неумолимо гасли, погружаясь в кромешный мрак.
Резкий спазм разбудил её тело — сердце грохотало где-то в горле, будто там застрял пульс целого оркестра. Эстер притиснула ладони к груди и заставила себя успокоиться. Или хотя бы сделать видимость.
Зейн с вялым любопытством перевёл взгляд с перстня на неё.
— Именно эту реакцию я и ловил, — протянул он. — Дрожь. Ужас. Отпор.
Эстер стиснула челюсти и вытолкнула себя выше на подушках.
— Решил взять меня на испуг своими дымными спецэффектами? Серьёзно? Я проходила кошмары куда изобретательнее!
— Да неужели? — он картинно развалился в кресле. — И кто пока на вершине твоего персонального хит-парада кошмаров — школьный математик с жирной двойкой?
Она демонстративно закатила глаза.
— Сарказм меня не пробивает. Выработала иммунитет ещё в старшей школе.
Он издал короткий смешок, провернул перстень и встал одним текучим движением. Шаги по ковру тонули в тишине. Замерев у самого края кровати, Зейн наклонился — в ноздри ударил его запах, густой, пряный, словно подогретое вино с перцем.
— Ты допытываешься, какова моя цель? — переспросил он почти неслышно. — Я хочу, чтобы ты вылезла из убежища. Чтобы столкнулась лицом к лицу со мной — без масок.
Он подался вперёд ещё на долю дюйма, так что граница между дерзостью и опрометчивостью окончательно стёрлась.
— У тебя… зашкаливающая самоуверенность, — выговорила она, с трудом скрывая сбившееся дыхание.
Зейн неторопливо выпрямился, и улыбка на его лице расцвела в откровенное самодовольство.
— А как же. Самоуверенность входит в мой личный каталог пороков. И к тому же, рискну спрогнозировать… она станет твоим личным экзаменом на много лет вперёд.
Сухой треск пальцев — и золотистый свет заструился снова, только на этот раз он был другим: мягким, точно дыхание пламени у фитиля. Свечение легло на кожу неожиданным покоем вместо ожога.
Эстер застыла, растерянно вглядываясь в него, не в силах оторвать взгляд.
— Ты просто забавляешься со мной, — бросила она.
— Ты видишь только обёртку — это лишь первый слой.
Золотистые всполохи по его безмолвной команде закружились в воздухе. Они свёртывались в упругие спирали, вытягивались в сияющие нити, переливаясь, как жидкое золото, и сплетались в сложные, завораживающие узоры. Ещё мгновение — и эти светящиеся путы мягко обхватили Эстер, отрывая её от кровати. Тело предательски поддалось чужой силе.
Зейн снова сидел в кресле, вальяжно откинувшись на спинку. На его губах жила улыбка — гремучая смесь насмешки, предвкушения и острого любопытства.
— О, ты только глянь на себя, искорка, — процедил он тягуче. — Сколько огня, сколько дерзости и ставок ва-банк… а итог — ты сидишь у меня на коленях. Сознайся, ведь совсем иначе представляла себе развязку?
Эстер хватала ртом воздух, ставший вдруг вязким и плотным. Внутри штормило: кипящий гнев сталкивался с ледяной дрожью, а на самом краю сознания тлело что-то склизкое, что она отчаянно отметала прочь. Малейшее движение отзывалось резкой болью — золотые нити вжимались в тело.
— Ты бросила всё на кон ради Зоны S, — его тон оставался ровным. — Ты билась, пряталась, глотала боль. Доказывала миру… и самой себе… что-то принципиальное. А что теперь? — лёгким движением пальцев он подтянул нити, и её тело послушно заскользило ближе, прижимаясь к его груди. — Теперь у тебя есть я. И в роли твоего, скажем прямо, покровителя, я просто вынужден соответствовать твоим ожиданиям. Верно?
Она и впрямь очутилась у него на коленях — близость, от которой хотелось провалиться сквозь землю. С губ сорвался сдавленный стон, порождённый не столько болью, сколько бессильной, колотящей изнутри яростью.