Страница 25 из 157
— Гардероб переживёт, — отрезал Зейн, распахивая перед ней дверцу мандаринового суперкара.
С лестницы опять понесло визгом — на этот раз такой силы, что, кажется, его бы уловили даже ультразвуковые датчики в трёх кварталах.
— Ты сам требовал тотальной конспирации! — возмутилась Эстер, забираясь в уютное кожаное кресло. — А теперь устроил представление специально для кумушек! Они же сразу вообразят, что у нас — любовная интрижка!
— И тебя это пугает?
— Ещё бы! — взорвалась она. — Я всем буду объяснять, что это чушь, просто ты отъявленный обольститель. Форменный стамбульский донжуан!
Сперва он лишь фыркнул, сдерживаясь. Потом расхохотался — открыто, раскатисто.
— Обольститель? — переспросил он, откидываясь в кресле и впиваясь в неё взглядом. — Знаешь, Розалес, именно за это ты мне и дорога. Прочие заикаются от смущения, а ты режешь правду-матку без колебаний.
Отголоски его хохота ещё плавали в воздухе, а Эстер уже ощущала, как щёки предательски наливаются жаром. Почему именно ему дано вытряхивать её из равновесия одной лишь интонацией?
— Пускай воображают что хотят. Мне безразлично, — Зейн небрежно дёрнул плечом. Он даже не повернулся — его профиль источал такое невозмутимое спокойствие, что Эстер чуть не вскипела.
— Ах, ну разумеется! Всё как обычно! — передразнила она с ядовитой гримасой, выпятив губы. — Где же твоя пресловутая честь? Или ты, словно истинный аристократ, попираешь суждения черни? Наверняка в твоём роду переплелись три священных рода и хранится коллекция вековых обид!
Его губы дрогнули. Ладони лежали на руле: красивые, как у какого-нибудь аристократа, с длинными пальцами, выстукивавшими какой-то одному ему ведомый ритм. Эстер неожиданно осознала, что пялится на них слишком откровенно, и торопливо отвела взгляд. Он вообще догадывается, какой эффект производит на людей?
— Тот твой знакомец, вечно сыплющий дурацкими остротами… — внезапно заговорил Зейн как бы между прочим. — Я не знал, что вы двое — пара.
— Что? — Эстер ошарашено захлопала ресницами. — Ты о ком?
«Ревнует? Зейн? Нет, это абсурд. Ревность и Зейн — как опера и рок-фестиваль: две несовместимые вселенные, которым ни за что не пересечься».
— Ну, тот, что пытался обвить тебя своей лапищей, — пояснил он, и его пальцы чуть сильнее сжали обшивку руля.
— А, Эврен? — Эстер не сдержала короткий смешок. — Боги, разумеется нет! Мы всего лишь сокамерники по академической каторге. Вместе записались на кружок «Реанимация древних свитков». Его предел мечтаний — списать у меня контрольную по вымершим наречиям. И как ты умудрился его забыть? Ты же сам ему работу по кольцам поручил.
— Лица идиотов не задерживаю в памяти. Как и имена. Если ты не намерена связывать с ним будущее, — проговорил Зейн с каким-то трудночитаемым выражением, — зачем позволяешь ему прикасаться?
— Я не позволяю. По правде, я и не заметила, — Эстер отвернулась к стеклу, гоня прочь картину у ворот.
«Мой разум был занят подсчётом напряжения в твоей улыбке. Интересно, сколько там вольт набирается, когда ты смотришь на Фируз?»
— Отчего ты вспыхнула? — он метнул на неё беглый взгляд. — Опять из-за этого… Эврена?
— Озала, — машинально поправила Эстер.
— Да, Озала, — безразлично отмахнулся Зейн. — У него на физиономии крупными буквами написано «идиот».
В его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду. Эстер не сдержала ехидный смешок:
— О, его таланты одной глупостью не исчерпываются. Он способен заговорить до полусмерти. А легенды о его поцелуях сравнивают их с попыткой крокодила впасть в спячку после снотворного, — ляпнула она и мысленно отвесила себе оплеуху:
«Эстер, прикуси язык!»
— Мне это совершенно безразлично, — отрезал Зейн. Брови сдвинулись, голос зазвучал незнакомо резко.
Эстер еле подавила желание скрестить руки на груди.
«Тише, не теряй самообладания. Ты не дашь ему победить», — приказала она себе.
— Так куда мы всё-таки катим? — поспешила перевести стрелки Эстер. — Надеюсь, не на сеанс к зубодёру?
Автомобиль мягко уносил их прочь от городской суеты. Стеклянные исполины растаяли в дымке, дорога запетляла меж сосновых увалов. В салон вливался запах смолы вперемешку с тонким ароматом свободы — тем самым, что успел позабыться. По левую руку переливался Босфор, точно жидкое золото, разлитое до горизонта.
— К твоим родителям, — произнёс Зейн. — В былое.