Страница 134 из 157
Зейн аккуратно, но настойчиво обхватил её запястья и завёл их вверх, фиксируя по бокам от головы на подушке. Он навис над ней, заглядывая так глубоко, что это пронизывало до самого нутра. Она сама рванулась к нему, изгибаясь всем телом, впечатываясь в него каждой линией, каждой мышцей. Их губы соприкоснулись — мягко, почти несмело. Этот поцелуй не имел ничего общего с предыдущими. Никакой жадности — только всепоглощающая, смакующая нежность, попытка изучить друг друга заново. Так, словно впереди у них была вечность и они твёрдо решили потратить её на узнавание. Его язык скользнул по её нижней губе — горячий, влажный, поддразнивающий. Медленно очертил контур, и она раскрылась навстречу, впуская его в тягучий, глубокий ритм, от которого внутри всё скручивалось в пульсирующий, сладкий узел.
Где-то на задворках слуха ещё долбило тиканье часов, царапали по стеклу ветки, разгуливал ветер. Но всё это доносилось из параллельной реальности. Имело значение только то, что происходило здесь: его рот, вжимающийся в её рот, его ладони на её коже, биение его сердца, впадающее в такт с её собственным.
Зейн оторвался от её губ лишь затем, чтобы проложить цепочку поцелуев по скуле, щеке, виску. Горячие губы накрыли закрытое веко, и Эстер выдохнула, ощущая, как в груди разрастается горячая, вязкая истома, растекаясь по всем конечностям.
— Потрясающая, — прошептал он. — Просто нереально потрясающая. Моя.
Его ладони заскользили вверх от талии, обводя рёбра, изучая изгибы и впадинки, сжали её небольшую грудь, а затем он опустился поцелуями на живот, в ложбинку между ключицами, проводя по коже языком. Подушечки пальцев оставляли за собой волны мурашек, заставляя кожу плавиться и выгибаться в ожидании большего. Он ласкал её так, словно заучивал наизусть, стремясь запечатлеть каждый изгиб, каждую родинку, каждый сантиметр этого тела в памяти на всю свою бесконечную жизнь.
Никогда раньше она не позволяла себе быть настолько распахнутой, уязвимой, без единого щита. Исчезла привычная колючая броня, исчезла вечная готовность огрызаться, исчезла та гордость, что не давала сказать вслух самое главное. И лишь сейчас до неё по-настоящему дошло, что значит быть желанной не просто телом, а всей своей сутью. Быть той, ради которой этот мужчина, проживший бесконечное число лет, сознательно не даёт себе сорваться — дрожит от напряжения, до крови кусает губу, лишь бы ей было хорошо.
Горячие, влажные облачка его срывающегося дыхания оседали прямо на её грудь. Она ощущала, как каменно напряжены его плечи, как пульсируют желваки на скулах, как вибрирует каждая мышца от задавленной страсти. Он воевал с самим собой — она считывала это каждой клеткой. И осознание, что он готов абсолютно на всё, что её комфорт для него сейчас куда важнее собственного наслаждения, наполнило её такой пронзительной нежностью, что захотелось заплакать.
— Зейн… — её шёпот скользнул едва слышно; она обвила его шею, притягивая к себе, и заглянула в эти бездонные голубые глаза, где сейчас не было ничего, кроме любви — такой гигантской, что, казалось, она могла бы затопить всю вселенную. — Я хочу тебя. Всего. Только ты мне нужен.
На одно короткое, выхваченное из времени мгновение он замер, и в его взгляде мелькнуло что-то неразборчивое — страх? надежда? благодарность за эти слова? — а потом он обрушился на её губы. Поцелуй получился глубоким, почти исступлённым, но по-прежнему бесконечно бережным. Ладонь соскользнула ниже, погладила бедро, чуть приподняла, устраивая её удобнее. Она ощутила его у самого входа — твёрдого, обжигающего, и замерла, боясь даже вдохнуть. Он опять помедлил. Снова поймал её глаза, будто в последний раз безмолвно спрашивая позволения. Подушечкой большого пальца огладил скулу, и она ответила кивком.
В миг, когда он начал заполнять её, весь её мир сжался до пространства между ними. Заоконный ветер стих. Даже сердце, кажется, пропустило удар — чтобы следом забиться с удвоенной силой. Она чувствовала, как он движется внутрь — медленно, осторожно, сантиметр за сантиметром, позволяя привыкнуть, впустить, осознать, каково это — быть с ним по-настоящему.
Зейн закаменел в то же мгновение. Всё его тело обратилось в статую — ни единого движения, ни вдоха. Лицо исказилось, но не от наслаждения, а от боли за неё, от того, что он причиняет ей боль. Он прижался лбом к её лбу и застыл, дыша тяжело, не смея даже шелохнуться.
— Тише, — его голос дрожал, ломался, срывался на грани слышимости. — Тише, любовь моя. Я здесь. Я с тобой. Потерпи чуть-чуть, родная.
Кончиками пальцев он осторожно собирал влажные дорожки с её щёк. Губами касался закрытых век, висков, дрожащего рта, бормотал ласковые речи — и ждал. Дышал с ней в унисон, держал взгляд, не позволяя ей провалиться в себя, и ждал, пока боль утихнет, освобождая внутри пространство для чего-то совершенно иного.
Боль правда сдавала. Секунда за секундой она истончалась, отступала всё дальше, пока на её место не начало прорастать странное, расширяющее, совершенно незнакомое прежде чувство наполненности.
Эстер вытолкнула застрявший воздух. Еле заметно повела бёдрами — пробуя, прилаживаясь к новому ощущению, впуская его глубже.
— Теперь всё в порядке, — прошептала она, прижимаясь губами к его рту. — Уже по-настоящему в порядке.
И он начал двигаться. Поначалу — медленно. Почти робко, бережно, до дрожи боясь снова причинить боль. Каждый толчок получался плавным и глубоким, насквозь пропитанным такой нежностью, что у Эстер перехватывало сердце. Шуршали простыни, сминались, вплетаясь в их общее дыхание, и сквозь это прорывался его сорванный, хриплый шёпот:
— Ты невероятно горячая… невероятно тесная… боги, Эстер, до чего же хорошо… до чего сильно ты мне нужна…
Она откликалась тихими, протяжными стонами. Ногти вонзались в его плечи, ладони скользили по лопаткам, пальцы зарывались в волосы, сжимали пряди, отпускали и снова сжимали. Каждое его движение отзывалось внутри дрожью, разгоняя по венам горячую сладкую волну, которая взбиралась всё выше, закручивая в тугой водоворот.
Постепенно он ускорился, плавно, считывая, как расслабляется её тело, как она сама начинает подаваться навстречу, как бёдра подхватывают ритм, а тихие стоны превращаются в громкие и бесстыдные. Кровать заскрипела настойчивее, громче.
— Зейн… — выдохнула она, запрокидывая голову и беззащитно открывая горло его губам. — Ещё… умоляю… ещё.