Страница 109 из 157
— Не в этот раз, искорка, — выдохнул он, и низкий тембр его голоса отдался вибрацией в самой глубине её существа, разливая странную, томительную тревогу. — Но… я с превеликой радостью тебя провожу.
— Он… он назвал меня искоркой! — восторженно выпалила Эстер, обернувшись к Су и едва не потеряв равновесие. Достаточно было лёгкого дуновения, чтобы она рухнула в пьяный обморок.
Зейн поймал её запястье и потянул вниз, пытаясь стащить со стола, но Эстер вдруг заартачилась с неожиданной яростью одичавшей кошки, запустившей когти в добычу.
— Не хочу! — капризно всхлипнула она, шмыгнув раскрасневшимся носом. — Я… танцевать хочу! Пустите… я танцевать хочу!
Ярость, бессилие и дикое, неконтролируемое влечение смешались в его венах в гремучую взрывчатую смесь. Пальцы ещё жёстче сомкнулись вокруг хрупкого запястья.
— А ну слазь сию секунду, Эстер! — глухой рык с трудом прорвался сквозь остатки выдержки.
— А то что? — дерзко выплюнула она, выдирая руку. Во взгляде полыхнули вызов, безумие и кровоточащая, ничем не прикрытая боль.
Зейн смежил веки, переводя дух, собирая самообладание в тугой узел. Все слова вдребезги разбивались о её глухую оборону. Признав поражение, он одним выверенным движением обхватил её поперёк талии и рывком закинул на плечо. Не обращая внимания ни на визг, ни на протесты, ни на пьяные овации взбудораженной толпы, он зашагал прочь.
— Пусти сейчас же! — она замолотила кулачками по его спине, но тычки выходили жидкими, ребяческими, жалкими. Сунан, давясь хохотом, махала им вслед.
Её беспомощные трепыхания не пробивали его ни на миллиметр.
— Уймись. Уймись, или получишь прямо здесь, на глазах у всех.
Она судорожно вздохнула и возмущённо дёрнулась.
— Только попробуй, Зейн Синклер! — прошипела она, цепляясь за последние крохи гордости.
— О, серьёзно? — шёпот обжёг кожу, и по позвоночнику табуном понеслись мурашки. — И что именно ты предпримешь, котёнок, если я попробую?
Эстер застыла, и кулаки её разжались сами собой. В сознание ворвалась лавина дерзких, мучительно-сладких картин — от таких бурлит кровь, а рассудок тает, как под действием выдержанного годами вина.
— Ты… ты ещё горько пожалеешь! — выпалила она, силясь придать голосу всю мыслимую грозность, но подлая дрожь выдала её целиком и полностью.
— Ничуть не сомневаюсь, — ухмыльнулся он, и плечи его едва заметно вздрогнули от сдерживаемого смеха. — Только боюсь, твои фантазии насчёт этого далеки от правды. Сожаления мои окажутся куда более… личного толка.
Огненная краска хлынула к лицу, заливая щёки. Зейн всегда находил её самые незащищённые точки с точностью— пронзал до самого нутра одним мимолётным взглядом, одним будто невзначай уроненным словом, которое било точно в цель.
— Ты просто невыносим, — выдохнула она, отчаянно цепляясь за крошечную, уже почти исчезнувшую дистанцию между ними.
Зейн без единого слова донёс её до автомобиля, затаившегося у входа в оранжерею. Усадил на мягкое кожаное сиденье с такой осторожностью, словно держал в руках бесценное сокровище. Эстер ощутила себя разом и маленькой девочкой, о которой трепетно заботятся, и загнанной в угол хищницей, которую бережно, но крепко запирают.
Он склонился, чтобы застегнуть ремень, — и вся вселенная сжалась до нескольких сантиметров горячего воздуха между их лицами. Дыхание коснулось её кожи, как ласковое касание летнего бриза. Он медленно повернул голову, и взгляды врезались друг в друга. В его глазах тлело отражение её собственного смятения, смешанное с такой же голодной, изголодавшейся тоской. Запахи — амбровый ветивер, горьковатый грейпфрут, пропитанный влагой кедр — заполнили салон, дурманя рассудок.
Вот он. Тот самый миг. Именно этого она и жаждала: чтобы он, наконец, припал к её губам, чтобы поцелуй выбил землю из-под ног, вырвал тело из оков, даже наперекор этому чёртову ремню, застёгнутому его собственными пальцами.
Мысли рванули дальше — за все дозволенные рамки, за ограду приличий, туда, где самообладание осыпается пеплом. Взгляд лихорадочно заметался между его бездонной голубизной глаз и губами — такими близкими, такими пугающе манящими. Несчастная пара миллиметров разделяла их, и внутренний вопль Эстер сорвался в истерику: «Да поцелуй же! Поцелуй меня, Зейн! Ну! Сейчас!»
Щелчок.
Замок ремня защёлкнулся. Зейн отпрянул. Дверь захлопнулась, отрезая её от него, от глотка воздуха, от надежды.
Она обратилась в соляной столп — парализованная, оглушённая, смятая собственной неутолённой жаждой. Сквозь стекло глядела, как его фигура огибает капот, а в сознании бушевал ураган: разочарование спорило с досадой, смущение мешалось с липким, трусливым облегчением. Облегчением оттого, что черта не была пересечена, что опасная игра не завела слишком далеко — туда, где правят лишь хаос и непоправимость.
Со стороны водителя распахнулась дверь — Эстер вздрогнула, торопливо хватая ртом воздух, силясь унять коленную дрожь и собрать рассыпавшиеся мысли. Сейчас он сядет, включит зажигание и они просто поедут домой. Будто ничего и не случилось. Будто не было этой дикой пляски на столе, этих взглядов, этого почти вещественного, звенящего напряжения, которое до сих пор потрескивало между ними.
Автомобиль мягко поплыл вперёд. Огни оранжереи попятились, растворились в темноте одна за другой, оставляя её наедине с единственным вопросом, пульсирующим в висках: «Почему? Почему он не поцеловал?»
За окном деревья и дома превратились в серую размытую кашу. Эстер смотрела сквозь неё невидящим взглядом, прокручивая в голове с покадровой чёткостью тот самый миг — ту бесконечно малую долю секунды, когда их губы могли наконец встретиться.
— Я хочу знать всё, Зейн. До конца. Кто ты? И кто я на самом деле? Что за нить между нами не рвётся сквозь время, будто её держит не хронология, а нечто гораздо более сильное?
Зейн шумно выдохнул. Этого следовало ожидать — разговор назревал давно, и рано или поздно он был неизбежен.
— Обещаю, выложу тебе всё от и до, — он усмехнулся привычной усмешкой, — когда протрезвеешь, котёнок.