Ёлочка, беги.

Глава 12

23 декабря. Вечер. Сосновка

Сижу на кровати в доме Михалны, кутаясь в старый плед, и пытаюсь убедить себя, что все недавние события – это просто дурной сон. Или галлюцинация от перегрева в бане. Или инопланетяне подменили меня на какую-то идиотку, которая начала раздвигать ноги перед первым встречным, а потом выдала перл века: «Мне бы понравилось с кем угодно».

Боже, Татьяна Романовна, ты – королева такта. Мисс «Как разрушить все за одну секунду». Нобелевскую премию по саморазрушению тебе, детка, и медаль «За выдающиеся достижения в области идиотизма».

Разум хочет забыть, а вот тело все еще помнит. О, да, помнит прекрасно. Кожа горит в тех местах, где были руки мужчины. Между ног влажно, приятно ноет, я помню, как Женя входил в меня.. как..

Так, не думать. Но думаю. Не могу не думать. Это было.. Это было лучшее, что случалось со мной за всю мою такую не слишком длинную эротическую жизнь. И все это происходило в бане. В свои почти тридцать пять я точно ничего подобного не испытывала.

С Игорем это был конвейер: быстро, механически, с его вечным «давай по-быстрому». С парнем из универа это были милые, но неуклюжие попытки двух студентов, которые больше боялись забеременеть, чем наслаждались. А с Женей..

С Женей это было как взрыв.

Как будто все эти годы я жила в полусне, а он меня разбудил. Его жадные и требовательные губы были при этом такими нежными. А большие и мозолистые руки знали, где и как касаться.

Его язык.. О господи, когда он опустился ниже, я думала, что умру прямо там, на этом деревянном полке. Я кричала, честное слово, кричала, и мне было все равно, услышит ли вся Сосновка.

А потом, когда он вошел в меня.. Это был не просто секс. Это было.. соединение. Полное. Абсолютное. Я чувствовала его всего – каждый толчок, каждый вздох, каждый мускул. И когда мы кончили вместе, я чуть не расплакалась от переизбытка чувств.

А потом я все испортила. Одной фразой. Потому что запаниковала. Потому что вдруг вспомнила про свои комплексы, про возраст, про лишний вес, про то, что он младше, про то, что я уезжаю, про Игоря с его «но», про все свои страхи, которые я так тщательно прятала под слоем сарказма и независимости.

«Мне бы понравилось с кем угодно».

Господи, какая же я дура. Это была неправда. Полная, абсолютная ложь. Мне бы не понравилось с кем угодно. Мне понравилось именно с ним. Потому что это был Жека с его молчаливой нежностью, со взглядом, от которого у меня подкашивались ноги, с руками, которые чинили машины и топили печи, но при этом так бережно касались меня.

Я хотела извиниться, правда хотела. Как только он ушел голый, по снегу, как сумасшедший, я схватила халат, накинула на себя, выскочила следом. Бежала за ним, кричала: «Женя, подожди! Ты с ума сошел, оденься!», но он даже не обернулся.

Зашел в свой дом, хлопнул дверью. А потом дядя Митя вышел и сказал, что Жени «нет». Нет, хотя он явно был. Я стояла на крыльце, как идиотка, в халате на голое тело, мокрая, с волосами, прилипшими к лицу, и понимала: все. Конец. Я все разрушила.

Вернулась к себе, прислонилась к двери, как в тот первый день, когда приехала. Только тогда я была просто уставшей и злой на весь мир. А сейчас – разбитой и раздавленной собственной глупостью.

Теперь сижу и не нахожу себе места. Хожу по комнате кругами, то подойду к печке – подброшу дров, хотя и так жарко. То сяду за ноутбук, открою документ с заметками для статьи, напишу два слова и закрою. То подойду к окну и выгляну во двор.

Выглядываю уже в десятый раз. Дом напротив темный. Ни света в окнах, ни силуэта. Может, он ушел куда-то? В магазин? Или просто сидит в своей комнате и ненавидит меня всей душой? Правильно ненавидит. Я бы себя тоже ненавидела.

Маруська бредет по двору, жует что-то из сугроба. Даже коза сегодня выглядит грустной. Или это мне кажется? Может, она тоже осуждает меня за мою глупость? «Городская дура, – наверное, думает она. – Приехала, соблазнила хозяина, а потом все испортила».

Смеюсь над собой, горько смеюсь, я сильная, независимая женщина, которая всегда справляется. Ага. Справляется так, что теперь сидит и жалеет о сказанном слове. Может, написать ему записку? Нет. Не сейчас, он злится и имеет полное право, надо дать ему остыть.

Снова подхожу к окну. Ничего, только снег валит тихо-тихо, как будто весь мир притих, чтобы не мешать моему самоедству. И тут стук в дверь. Сердце делает кульбит. Женя? Это точно он, пришел, не выдержал, хочет поговорить. Или накричать. Или.. неважно. Главное – пришел.

Бегу к двери, чуть не спотыкаюсь о тазик с водой. Открываю резко, с улыбкой, которая, наверное, сейчас как у сумасшедшей. На пороге стоит дядя Митя – в тулупе, с бутылкой мутной жидкости в руках и с выражением лица, которое можно описать как «я все знаю, но притворюсь, что ничего».

— Добрый вечер, Танюша, – говорит бодро. – А я вот самогончику принес. Домашний, яблочный. Лекарство от всех бед.

Разочарование такое сильное, что я чуть не хлопаю дверью перед его носом. Но нельзя. Он же не виноват, что не Женя.

— Добрый, – выдавливаю улыбку. – Заходите.

— А то! – он топает ногами, стряхивая снег, и проходит внутрь. – Ох, тепло у тебя. Печку освоила, молодец.

— Спасибо, – бормочу, закрывая дверь.

Он ставит бутылку на стол, достает из кармана два граненых стакана и какую-то закуску, завернутую в газету. Огурцы, судя по запаху.

— Ну что, нальем по чуть-чуть? Для сугрева души.

Смотрю на бутылку, но сейчас мне хочется забыться или хотя бы расслабиться.

— Нальем, – соглашаюсь.

Дядя Митя разливает – щедро, по полной, чокаемся.

— За знакомство, – говорит он.

— За знакомство, – эхом повторяю и выпиваю.

Горит. Но приятно. Тепло разливается по телу, и напряжение чуть отпускает.

— А Женька-то мой.. – начинает дядя Митя после второго стакана, – не серчай на него, Танюша. Он парень хороший, но.. раненый.

Я поднимаю глаза. Сердце сжимается.

— Раненый?

— Ага, – он кивает, жует огурец. – Три года назад была у него девка. Катька. Городская, как и ты. Приехала на месяц, осталась на полгода. А потом собрала манатки и уехала. Сказала: «Жень, ты хороший, но здесь жизни нет». Умотала в свой Питер или Москву, не помню. А он.. он влюбился по уши. Переживал страшно. Пил со мной неделю, потом взял себя в руки. С тех пор – бирюк бирюком. На городских смотреть не может. Думает, все вы одинаковые – приехали-уехали, а ему потом куковать одному.

Молчу, слова застревают в горле. Вот оно что, вот почему он так смотрел на меня в первые дни. Вот почему сбежал после бани. Кто бы мог подумать, что деревенские мужчины такие ранимые.