Утонуть во имя любви

Я стояла на палубе одна, если не считать Дюка у штурвала. Его широкие плечи отбрасывали длинные тени на дерево, а восходящее солнце окрашивало его в золотой цвет, словно древнюю статую — непоколебимую и стойкую. Остальные члены команды были внизу, наконец-то отдыхая после ночного кошмара. Калико все еще лежал в постели, борясь с последствиями яда русалки. Я вздрогнула при мысли об этом, отгоняя образ его бледного, лихорадочного лица.

Глубоко вздохнув, я направилась к Дюку. Мои сапоги едва слышно ступали по потертому дереву, а мерный скрип корабля почти убаюкивал, создавая обманчивое чувство покоя. Но именно эта тишина между нами была по-своему утешительной, чего я совсем не ожидала.

— Утро, — тихо сказала я, приближаясь и опираясь на перила рядом с ним.

Дюк взглянул на меня с тихим смешком, его обычное суровое лицо смягчилось в свете рассвета.

— Утро, Донна.

Некоторое время мы оба молчали. Мы просто смотрели на горизонт, на бескрайнее море, раскинувшееся перед нами, где золотые волны переливались под солнцем. Ветер шумел в алых парусах, а где-то внизу, под палубой, я услышала слабый храп. Я улыбнулась.

— Ей бы это понравилось, — сказал Дюк, нарушая молчание. Его голос был грубым, но в нем слышалась нежность, которую я замечала лишь тогда, когда он говорил о Даре.

Я повернулась к нему, заметив, как его взгляд застыл на горизонте — далекий и тяжелый от воспоминаний.

— Дара? — спросила я, хотя знала ответ.

Он кивнул, чуть крепче сжимая штурвал.

— Да. Ей всегда нравилось смотреть на восход солнца. Говорила, что это единственное время, когда мир кажется правильным. Тихим и… безопасным.

Я мягко улыбнулась; мысль о Даре и ее любви к прекрасному отозвалась в груди горько-сладким теплом.

— Она всегда просыпалась первой в замке, — мой голос стал еще тише, словно я боялась нарушить хрупкий покой этого утра. — Она часто говорила мне, что восход напоминает ей о том, что в мире всегда есть надежда

. «Что бы ни случилось, у нас всегда будет рассвет»,

— говорила она.

Дюк тихо усмехнулся, хотя в его глазах этой улыбки не было.

— Похоже на нее. Всегда пыталась найти хорошее в мире, даже когда он рушился, — он вздохнул. — Ты очень напоминаешь мне ее.

Я смотрела на него некоторое время, на то, как слегка хмурятся его брови, а взгляд все еще прикован к горизонту. В нем чувствовалась тяжесть — груз, который я понимала.

— Ты очень сильно ее любил, — мягко сказала я, и это утверждение повисло в воздухе между нами.

Долгое время Дюк не отвечал. Он был неподвижен, как и корабль под нами, лишь его грудь мерно вздымалась и опускалась. Когда он наконец заговорил, голос его был низким и хриплым, словно каждое слово давалось ему с болью.

— Больше, чем я когда-либо ей говорил. Больше, чем, как мне кажется, она когда-либо знала.

У меня перехватило дыхание. Мы много раз говорили о Даре, делились историями о ней, но я никогда не видела его таким уязвимым, когда он вспоминал ее — не с той самой ночи в «Мираже Морехода». Казалось, тишина рассвета сорвала все защитные барьеры, которые он так тщательно выстраивал.

— Я никогда не был человеком поэзии или искусства, но… она заставляла меня верить, что я могу им стать. Она заставляла меня верить, что я могу рисовать, писать и даже петь, — продолжал Дюк, сжимая челюсти. — Она была как свет и цвет. В мире, где слишком много тьмы, понимаешь? Она делала всё лучше просто своим присутствием. — Он замолчал, и я увидела, как побелели его костяшки, когда он вцепился в штурвал. — Но я никогда не говорил ей об этом. Не так, как следовало бы. Я никогда не говорил ей, что люблю ее.

Боль в его голосе была почти осязаемой, и я чувствовала, как тяжесть его сожаления опустилась на нас обоих, словно густой туман.

Я с трудом сглотнула, сдерживая слезы.

— Она знала, Дюк. По тому, как она видела мир и как сильно любила? Она не могла не знать. Она должна была видеть это в тебе.

Он покачал головой, и горький смешок сорвался с его губ.

— Возможно. Но легче от этого не становится, верно? — Он взглянул на меня, и на мгновение я увидела ту обнаженную эмоцию, которую он обычно прятал за маской стоицизма. — Она знала, что ты любишь ее, потому что ты наверняка говорила ей об этом, и она тебе — бесчисленное множество раз, готов поспорить. Но у меня всё было иначе. Ты любила ее как мать, но я… я любил ее как…

— Как корабль любит открытые воды, — закончила я за него, и мое сердце сжалось от боли. Я не знала, что у него никогда не было шанса сказать ей это.

Дюк кивнул, его глаза подернулись влагой, когда он снова повернулся к морю.

— Да. Именно так.

Мы снова замолчали. Ветер наполнял паруса над нашими головами, корабль мерно покачивался под ногами. Я не знала, что сказать. Никакие слова не могли облегчить ту боль, что он нес в себе, и в чем-то я понимала его слишком хорошо. Горе — это не то, что можно просто смыть волнами.

— В любом случае, она заслуживала большего, — прошептал Дюк так тихо, что я едва расслышала его. — Большего, чем это. Большего, чем жизнь в бегах, чем постоянные оглядки через плечо. Большего, чем я.

Я протянула руку и осторожно коснулась его предплечья, слегка сжав его.

— О, но ты ведь знал ее! Ты знаешь, что именно этого она и хотела. Весь этот трепет. Эту любовь.

Он посмотрел на меня, и в его выражении было что-то трудночитаемое, но в глазах мелькнуло нечто — проблеск благодарности или, возможно, понимания.

Наш разговор повис в воздухе болезненным напоминанием обо всем том, что я еще не сказала капитану. Я ходила вокруг да около, боясь узнать правду — не ради себя, а ради всех остальных. Таласса предупреждала меня о пророчестве, о том, что капитан знает больше, чем готов показать. Этот груз давил на мою грудь.

Я не знала, как спросить его, как подтолкнуть к разговору, который мог изменить всё: наш путь, нашу цель и, возможно, подвергнуть всех их опасности, куда большей, чем та, с которой мы уже столкнулись. Команда не выбирала этот путь, и последнее, чего я хотела, — это втянуть их в шторм, который они даже не видели на горизонте.

Но мне самой были нужны ответы. Мне нужно было знать, куда двигаться дальше.

Я повернулась к Дюку, все еще стоявшему у штурвала, чья осанка оставалась такой же жесткой, пока он смотрел на горизонт.

— Дюк, — начала я нерешительно, — ты… ты знаешь что-нибудь о пророчестве?