Страница 51 из 117
— Что ты видела? — спросил он очень осторожно.
— Опустошение. — Я посмотрела на него, должно быть, всё еще с глазами, полными ужаса. — Голод, нехватку всего, пытки, плач, крики, боль… Смерть.
Он посмотрел на меня с печалью, но в его взгляде также читались удивление и замешательство.
— Я не знаю, что случилось, я потеряла контроль. Простите.
— Это был я.
Я тут же подняла взгляд, встретившись с его напуганными голубыми глазами.
— Я остановил тебя до того, как ты успела дойти до конца.
— Но всё равно… почему это произошло? Это не имеет смысла.
Он покачал головой и обошел стол; скрип деревянного пола почти помешал мне расслышать, что он сказал дальше:
— Есть Бог, который правит моими ночами. Мои страхи — вот что мешало нам добраться до острова.
— Я не понимаю.
— То, что я говорил тебе о Лоро, — правда. Это место создано и защищено смертью. И я приложил к этому руку.
Я обогнула стол, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Я знала, о чем он говорит.
— Вы создали арку.
Он поднял взгляд, и его глаза стали холодными и неподвижными, как остов корабля на морском дне. — Создал.
— Но это не ваша вина, это не значит…
— Опять, — перебил он, и голос его стал суровым. — Опять этот взгляд, опять это… — он сжал губы в тонкую линию, не договорив. — Перестань. — Его синие глаза потемнели, словно шторм, собирающийся в открытом море. Шрам, пересекающий левый глаз, едва заметно дернулся, когда он сжал челюсти — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы мой пульс участился.
— Вечно этот взгляд, будто ты готова взломать сложнейший шифр Четырех Королевств. Будто у тебя есть власть различить тот самый момент, когда скульптор допустил неточность, высекая статую из мрамора. И всё же… — Он не был в ярости, но под поверхностью что-то пульсировало — напряжение в том, как сжимались его губы в конце каждой фразы, словно он сдерживался, чтобы не сказать что-то более резкое или то, чего он сам не понимал и не мог облечь в слова.
— Что именно ты ищешь? Потому что если ты ищешь сострадательное, благожелательное или милосердное оправдание, ты не найдешь его во мне. — Он уперся обеими руками в стол и подался вперед.
— Я сделал это, потому что хотел. Это была моя идея — отделить нас от остальных Королевств, словно мы были прокаженными. Я придумал сделать нас тайной, которую могли раскрыть только мы сами. Это была моя идея — арка. И я был тем, кто молил Богов, с тем несчастьем, что услышал меня лишь один. Но я был и тем, кто сказал «да». Я был тем, кто обрек тех несчастных на безумие. Моряков, которые, вероятно, покончили с собой из-за моего выбора.
Он глубоко вздохнул, и я видела всё в том, как его взгляд пригвоздил меня к месту. В глубине этого синего цвета мерцал жесткий отблеск, словно он заставлял меня увидеть всё его глазами, заставлял перестать искать свет за той тьмой, которую он мне демонстрировал.
— Так что, да. Это была моя вина. И знаешь что, любовь моя? Я сделал бы это еще сотню раз, просто чтобы увидеть, как последние желания государей и священников тонут вместе с их телами. Потому что они никогда, никогда нас не найдут. Они никогда не смогут войти. И хотя нет ни ночи, когда бы я не проклинал решения того мальчишки, я знаю: однажды я обрету покой, осознав, что пиратство никогда не умрет. Потому что тот маленький мальчик был достаточно храбр, чтобы сделать то, что он сделал.
Его голос, низкий и ровный, не повышался — ему никогда не нужно было кричать, — но он нес в себе тяжесть разочарования. Я все еще не видела в нем злобы или порочности, но это… это я видела. Разочарование. Изнеможение. Словно он устал скрываться.
— Но тебе было всего десять, — прошептала я.
— Именно, — сказал он, подбирая со стола перо. — Ты начинаешь понимать.
Он снова начал разворачивать карту и расставлять по углам ракушки, которые наверняка сдуло порывами ветра.
— Ты гоняешься за призраками, любовь моя. Пытаешься найти что-то доброе там, где есть только тлен. Продолжай искать красоту в пепле, и всё, что ты найдешь, — это причину, по которой всё сгорело. Не каждый разбитый предмет можно собрать заново, как бы сильно ты этого ни желала; даже самое прекрасное в конце концов тебя разочарует.
Его слова были медленными, намеренными ударами, каждый из которых тяжелее предыдущего. Я смотрела на его лицо, и холодный свет в его глазах резал глубже, чем шрам, пересекающий кожу. В его голосе, обычно таком спокойном и игривом, теперь слышалась острота, словно он отчаянно пытался заставить меня понять или поверить в то, что всё, за что я держусь — ошибочно.
— Из тьмы и разрухи сердца рождается прекрасное, а прекрасное ведет к погибели. Или ты не видишь, что даже самая яркая волна разбивается, растворяясь в пучине, куда всё возвращается? Там, где танцуют волны, ждет тьма.
Его тон был мрачным, как толща океана, давящая мне на грудь. Его взгляд не дрогнул, оставаясь непреклонным, пока он разбирал мой оптимизм по частям, выставляя то, во что я верила, пустыми иллюзиями. Боль и тьма — вот единственная истина, на которой он настаивал. Единственная.
Я хотела отвести взгляд, но не могла. Было что-то в том, как натянулся его шрам, пока он говорил, словно эта отметина была свидетельством той самой тьмы, в которой он пытался меня убедить.
— Самые прекрасные вещи в мире подобны песне сирен: они манят тебя, лишь чтобы утопить. Так что будь осторожна, любовь моя. Потому что красота — самая опасная ложь, ловушка, которая заманивает тебя всё ближе к твоему собственному краху.
Я слышала разочарование в его голосе, но именно интенсивность его взгляда держала меня, словно он искал что-то внутри — возможно, какое-то узнавание, подтверждение того, что и я в конце концов увижу мир так же, как он.
И часть меня действительно хотела дать отпор, доказать, что именно в этом-то всё и дело.
Эта красота была не просто мимолетной грацией — она была последним следом чего-то ценного, что рождалось из глубин тьмы и боли. Словно у страданий мира была цель, цель, которая оставляла после себя нечто такое, что стоило беречь и за что стоило держаться. Именно то, что он описывал. Своего рода плод, созревший в муках и испытаниях, которые подбрасывала нам жизнь. Это было единственным утешением, единственным, что оправдывало боль. Без этого — к чему стремиться? Что останется, когда тени заберут всё?
Это оно, Леди Любовь. Цепляйся за свою веру. Всегда цепляйся за надежду.