Страница 44 из 117
Рукава-фонарики грациозно опускались на плечи, пышные, но не чрезмерно, и в том, как они открывали ключицы, была легкая нотка кокетства. Я не могла не улыбнуться тому, какой почти неземной вид они мне придавали, словно героине какой-то любовной истории. Юбка струилась мягкими, ниспадающими волнами, ложась у моих ног, подобно спокойному приливу на безмятежном пляже. Каждое моё движение заставляло оборки плавно покачиваться, создавая ощущение той непринужденной грации, о наличии которой я даже не подозревала.
Я слегка повернулась, заметив сзади аккуратные ленты, завязанные в бант, который казался слишком прекрасным, чтобы быть настоящим. Ткань мягко мерцала в свете, словно поверхность океана под лучами заходящего солнца. Когда я кружилась, платье вторило мне идеальным завитком пастельно-розового цвета — казалось, оно живое, отзывающееся на каждую мою мысль и эмоцию.
Я почувствовала прилив уверенности, которого совсем не ожидала. В этом платье я была не просто собой — я была кем-то большим, кем-то ярче, словно в ткань были вплетены все надежды и мечты, которые у меня когда-либо были.
Глядя на себя в «Приливное стекло» — дверь, некогда скрывавшую пиратство от глаз лицемеров, — я поверила в это по-настоящему. В то мгновение я смотрела на отражение пиратки, и мне всегда казалось лицемерием считать себя таковой, раз у меня нет грозной сабли за поясом и за плечами нет тысяч приключений. Но это была я. В прекрасном, простом платье, которое я могла бы носить во дворце, когда считала свою душу опозоренной из-за того, что не восстала против Короны и не подняла паруса на грозном корабле с лихой командой. Из-за того, что не прославила свою фамилию, не верила, что я — пират, только лишь потому, что ношу платья и стреляю из лука.
А теперь я носила платье, стреляла из лука и была пиратом.
— Это очень опасное платье, любовь моя.
Я обернулась и увидела капитана Пирса, прислонившегося к стене. Мои щеки мгновенно вспыхнули — я гадала, как долго он стоял здесь, глядя на меня.
Он сделал шаг вперед:
— Ты когда-нибудь слышала легенду о «Саване души»?
Конечно, слышала. Будучи девочкой, обученной искусству шитья и воспитанной портнихой, я слушала эту историю каждую ночь. Легенду об искусной ткачихе и чародейке, которая создала реликвию из ткани и судьбы, пропитав её самой сутью истины.
Я кивнула, и он приподнял брови, словно ожидая, что я начну рассказывать.
— Легенды гласят, что могущественная чародейка соткала его из нитей собственной души — это была жертва, которая связала одеяние с глубочайшими истинами тех, кто его надевал, — ответила я.
— Платье, — пробормотал он, делая еще один шаг вперед. Я чувствовала его дыхание — он стоял так близко, что казалось, будто границы между нами стираются.
— Повернись, — сказал он так тихо, что по моему телу пробежала дрожь, подобная ледяному ручью. Я судорожно вдохнула — так случалось всякий раз, когда он переходил на шепот.
Я повернулась и уставилась в зеркальное отражение. Я — в розовом платье, с пылающими щеками, и он, стоящий позади меня, такой высокий, что мне приходилось задирать голову. А затем он начал говорить, очень нежно:
— «Саван души» был создан, чтобы раскрывать истинную сущность того, кто его носит, — срывая маски, уничтожая ложь и даже иллюзии величия.
Каждое слово было подобно ласковому дуновению на моей шее. Так тихо и слабо, что мне пришлось сжать кулаки до боли — лишь бы почувствовать, что я держусь за что-то осязаемое, чтобы убедиться, что я действительно стою на твердой земле, а не плыву по волнам.
Он, должно быть, заметил мои сжатые кулаки и то, как изменилось мое дыхание, потому что уголки его губ поползли вверх в одной из тех его улыбок. Его татуированная рука медленно, очень медленно отвела мои волосы назад. Его пальцы скользили по всей длине моих локонов вдоль спины, а он продолжал шептать:
— Лишь те, чье сердце чисто, могут носить «Саван души» без страха. — Его рука вернулась к моей шее, и большой палец деликатно коснулся родимого пятна. — Ибо он обнажает самую суть их существа для всех вокруг… Так скажи мне, любовь моя, кто ты есть на самом деле?
С этими словами он слабо подул — легкий, почти неуловимый ветерок, от которого я резко вдохнула, почувствовав прохладу воздуха и внезапный горячий пульс на коже.
Я отступила на шаг, прикрыв шею ладонью: я не хотела, чтобы кто-то увидел маленькое родимое пятно в форме сердца. Я знала, что оно светится. Так же, как прошлой ночью.
И наконец я смогла облечь в слова вопрос, который не давал мне покоя с того самого момента:
— Почему это продолжает происходить?
Он покачал головой и произнес — его голос был тверд, а взгляд полон загадки, — слова, словно сотканные из древнего пророчества:
— Беспокойное сердце моря находит утешение в нежном касании ветра.
Мой взгляд постоянно ускользал, привлеченный четкими линиями его лица, но я так и не решалась встретиться с ним глазами. Интенсивность этой глубины обжигала, как клеймо, и я чувствовала её тяжесть, словно физическое давление. Каждый раз, когда я пыталась поднять глаза, казалось, что он пронзает меня насквозь, раскрывая больше, чем я была готова признать. Он искал моего взгляда, чуть наклоняясь, словно отчаянно пытаясь вырвать тайну, но давая шанс мне сделать это первой.
— Разве ты не видишь? — спросил он. — Разве ты не чувствуешь?
Мое сердце колотилось в груди, каждый удар — как дробь тревожного ожидания.
— Дара была права. Ты — компас. А я — ключ, который должен его открыть.
Воздух между нами искрил от невысказанных вопросов, и я потерялась в водовороте эмоций, пляшущих в его непоколебимом взгляде.
— Почему? — тихо спросила я.
Движение его плеч и отрицательный жест головой подтвердили: у него нет ответа. Но это незнание, казалось, не пугало его так, как пугало меня. Напротив — он улыбнулся. Это была та самая ухмылка, намекающая на скрытые планы и дерзкие вызовы, словно он не мог дождаться, чтобы нырнуть с головой в то, что должно произойти, чем бы это ни было. Улыбка, обещавшая азарт и трепет опасности.
И с той же самой улыбкой он добавил:
— Но разве тебе не хотелось бы узнать?