Страница 36 из 117
Мой слух наполнила мелодия, задаваемая уверенным пульсом скрипки и бодрым аккордом гармоники. Мотив был одновременно ликующим и заразительным: яркие, взлетающие ноты то взмывали ввысь, то опускались, словно морские волны. А затем я услышала слова.
«Ветра поют о розовой стреле,
С алмазным наконечником в ночной мгле,
Её спустили волосы цвета меди,
Она стояла на носу, как в вечном бреде.
С луком из колготок, в руках — весло,
Что из древа древнего время принесло.
Стрела летела, как кометы свет,
И несправедливости нанесся ответ.
О, несправедливость падет от стрелы,
Разрушив оковы ночной темноты.
Пират ли она? Или стрела, что дарит рассвет?»
Я открыла глаза и глубоко вздохнула, словно только что воскресла и родилась заново.
— Пират она, — прошептал капитан Пирс. — Розовая стрела моря.
Я посмотрела на него, и прежде чем я успела что-то сказать, он негромко пробормотал, так, чтобы слышала только я:
— Его сердце, может, и готово утонуть в темной бездне, но ты не дала его телу пойти ко дну в этих мрачных глубинах. А мы — он кивнул в сторону стола — его семья, не сможем помочь ему исцелить сердце, если его тело не будет на борту моего корабля.
Я снова посмотрела вниз, на его руку, лежащую на моем запястье, и на то, как большой палец мягко очерчивал круги на моей коже.
Я открыла рот, чтобы ответить, но он снова опередил меня.
— Дара здесь не для того, чтобы эти пираты могли мечтать о розовой стреле, вершащей правосудие, или о глупых пророчествах. Она погибла ради тебя, а не из-за тебя. Она ушла к Богам добровольно, чтобы спасти тебя.
Я повернулась к столу. Все сидели, потягивая напитки и переговариваясь вполголоса, словно понимали тяжесть моей борьбы и решили уважать мое личное пространство, словно предлагали свою поддержку, не пялясь на меня и не превращая в предмет для обсуждения.
Их небрежная, тихая болтовня была щитом, защищавшим меня от любопытных взглядов и одновременно напоминая, что я в безопасности среди них, что всё в порядке.
И вдруг капитан Пирс проронил слова, от которых слезы собрались в уголках моих глаз:
— Посмотри на нас, любовь моя. Закоренелый циник с мраморной ногой, кок с трагическим прошлым, вирелантийский жрец, ставший пиратом, двое влюбленных матросов, слишком глупых, чтобы это осознать, человек, чье сердце вот-вот будет разбито, эгоманьяк-капитан и пиратка-лучница, которая слишком много извиняется. У каждого из нас есть история, сделавшая нас теми, кто мы есть сегодня — у кого-то ужасная, у кого-то чудесная. И именно это делает нас своими. Именно это делает нас…
— Любовниками, — прошептала я, отведя взгляд от стола и глядя прямо ему в глаза.
— Пиратами. — Его улыбка смягчила всё лицо, разрушая мою оборону, кусочек за кусочком.
— Это одно и то же.
Когда мое дыхание начало выравниваться, я цеплялась за размеренный ритм его голоса, за тепло его руки и мягкий гул за столом — это был спасательный трос, вытягивающий меня с самого края.
Ты принадлежишь этому месту, Леди Любовь. Так же, как когда-то принадлежала Дара. Она хотела, чтобы у тебя было это тоже.
Двое мужчин, которых я раньше не видела, уже сидевших за столом, начали представляться.
— Я Аластер, — представился высокий мужчина, который даже сидя возвышался над большинством из нас. Его худощавая фигура отбрасывала длинные тени, которые неестественно растягивались в тусклом свете. Эта тонкость придавала ему призрачный вид — словно привидение, которое вырвалось из мира живых, но не до конца его покинуло. Его лицо было изможденным, острые скулы выпирали под бледной, землистой кожей, а губы вечно были сжаты в тонкую, суровую линию, будто он давно разучился улыбаться.
Он рассказывал мне о том, как когда-то служил вере Виреланта, но ушел в море, потому что зов стихии оказался сильнее. Однако Эфрен перебил его, заявив, что тот определенно открыл нечто ужасное, и это была истинная причина его ухода. Когда я взглянула на Аластера, в его темных глазах, которые, держу пари, когда-то горели огнем веры, я увидела холодную, преследующую интенсивность — словно он носил в себе отражение той тьмы, что обнаружил, и тяжесть открытых им истин выжгла пустоту в его душе. Поэтому я полностью поверила в теорию Эфрена.
И не только из-за того, что я могла вообразить, скрывающимся за его взглядом, но и потому, что он до сих пор носил остаток своего прошлого — потрепанный черный священнический воротничок, который выглядывал из-под ворота его грубого, пропитанного солью пальто. Возможно, это служило мрачным напоминанием о том, кем он был и кем стал.
Один вид этой детали вызывал мурашки по спине, и я не сомневалась — даже у самых прожженных пиратов, ведь все знали: человек, который повернулся спиной к одной из могущественных иерархий, заслуживает опасения.
Когда он закончил, мужчина рядом с ним тоже представился:
— А я Сеол Кук, — он рассмеялся.
Его лицо было грубым, но располагающим, с волевой линией подбородка и выразительными чертами, в которых сочетались обаяние и стойкость. Глубоко посаженные миндалевидные глаза излучали теплоту и глубину, намекая на уязвимость, скрытую под уверенной оболочкой. Слегка обветренная кожа и легкая щетина добавляли ему мужественности, а широкая, искренняя улыбка смягчала лицо, создавая тот баланс силы и доброты, который делал его притягательным и запоминающимся. На голове у него была повязана выцветшая бандана, а густая борода обрамляла лицо.
— Просто кок, — добавил он. В его глазах блеснул огонек юмора, опровергающий его суровую внешность.
Он отпил из своей большой кружки, и я воспользовалась возникшей паузой:
— Знаете, быть коком — значит быть сердцем корабля. Держу пари, вы можете погасить любые конфликты одной только вкусной едой. Не думаю, что капитан способен на такое, верно? — спросила я, глядя на капитана Пирса.
Тот ответил со своей неизменной усмешкой:
— Я не собираюсь отвечать на этот вопрос.
Все рассмеялись, но когда я посмотрела на Элу, она закатила глаза.
— Да-да, мы поняли. Вы, мужчины, такие забавные и очаровательные, — она кивнула мне и добавила с искренней улыбкой: — Ты даже не представляешь, как я благодарна за появление еще одной женщины на борту. Ты мне уже нравишься больше, чем все эти морские волки вместе взятые.