Страница 22 из 117
— А этот красавчик вон там — Эфрен Бароне, — сказал он, указывая на мужчину, который завязывал узлы. На вид ему было около тридцати, у него были длинные светлые волосы, а на голове — красный платок.
Словно почувствовав, что мы смотрим, он обернулся и кивнул нам с улыбкой. Теперь я могла разглядеть его светло-карие глаза и то, как бронзовая кожа его торса и рук была украшена красными чернильными рисунками — отсюда я могла заключить, что это щупальца.
— Хвастун, — пробормотал пират рядом со мной. — Он никогда не носит рубашку, тебе стоит к этому привыкнуть. Боги знают, я до сих пор не привык.
Мы продолжили путь, и, заметив что-то в его последней фразе, я взглянула на него и увидела подобие смущения: он опустил глаза и откашлялся.
— А я Джона, тот самый парень с золотым фальшивым клыком, — он подмигнул мне, а затем прошептал: — Я всегда говорю, что подрался с большой белой акулой, но правда в том, что в детстве я ел слишком много сахара.
Я рассмеялась и протянула ему руку, когда мы подошли к двери каюты.
— Очень приятно, Джона. Я Донна.
Он пожал мою руку, смеясь:
— Ты очень странная пиратка, Донна.
— Мне уже говорили.
Джона открыл дверь каюты, отступил на пару шагов, кивнув мне, словно приглашая войти, а затем направился к Эфрену, чтобы помочь с узлами.
Преисполненная решимости найти ответы, я вошла внутрь.
Каждый уголок был освещен желтым светом свечей и скудным солнечным светом, пробивавшимся сквозь маленькие окна. Я была поражена количеством прекрасных древностей, скрытых за этими четырьмя стенами: на всех поверхностях, на подоконниках и даже на полу были разбросаны мелкие предметы. Казалось, это были инструменты астрономов, которыми пользовались лет пятьдесят назад, а то и больше. Здесь были глобусы всех размеров: одни поблескивали золотой отделкой, другие были бледными и бесцветными. Подойдя ближе, я не смогла удержаться и провела пальцами по их поверхности. Некоторые из них изображали Девять Морей, со всеми островами, рифами и даже течениями — деталями, о которых я читала лишь в запрещенных книгах и которые, как нас учили, были просто мифами. Такие глобусы, как я помнила из дворцовых лекций, назывались «Романтическими глобусами». Всё, что было связано с Девятью Морями, запретными островами между Королевствами, или легенды, воспеваемые в балладах и написанные в поэмах, относилось к тому, что ученые теперь называли «Романтическим Орденом».
Те, кто изучал звезды и приливы вопреки королевскому указу, кто верил в божественные благословения и страшные проклятия, в морских чудовищ и сокровища, скрытые под волнами — те, кто писал, рисовал и мастерил карты и глобусы, вдохновленные такими чудесами, — были так называемыми «романтиками». И когда-то я причисляла себя к ним. Я верила во всё, я хотела всего.
Но я всё еще каждую ночь мечтала, чтобы это оказалось правдой. Я всё еще умоляла Богов дать мне хоть что-то, хоть малую крупицу. Так что, полагаю, глубоко внутри я всё еще оставалась одной из них.
Я всё еще была той девочкой, которая мечтала.
Но, конечно, король Тадрий позаботился о том, чтобы не осталось и следа чего-либо, связанного с Романтическим Орденом. Книги, свитки и карты были сожжены, и мне удалось контрабандой припрятать лишь пару штук, когда мне было тринадцать.
Возможно, эти глобусы здесь — лишь декорация, в то время как те, что изображали только Четыре Королевства Маретиса, были единственными, что находились в официальном ходу. Те самые бесцветные глобусы. Те, что я была обязана изучать во дворце. Мир из Четырех Королевств, разделенных одним океаном, одним морем. Не девятью.
На юге — солнечное и теплое Королевство Даллен. На востоке — Перлспайр, Королевство красок, возможностей и художников. На западе — Королевство бухт и самых лазурных вод на всем земном шаре, Жевира. И на севере — самое большое, Королевство гнусных правителей, несправедливых законов, запретов и казней… моё собственное, Тидия. Когда-то давно оно было другим: с музыкой на улицах и торговыми кораблями, постоянно входящими и выходящими из порта для обмена богатствами с другими Королевствами. Но я никогда не знала того правления, потому что родилась в Тидии сегодняшнего дня.
Оглядываясь по сторонам, я заметила, что стены украшены картинами, посвященными морю. Все они были темными и мрачными, изображающими штормы и кораблекрушения, но одна из них мгновенно привлекла мое внимание.
Это была довольно большая картина, пожалуй, крупнее остальных. На ней был изображен берег с розовой водой, настолько кристально чистой, что, если присмотреться, становилось ясно: розовой была не вода, а песок на дне. Когда мой взгляд упал на маленькую табличку, прикрепленную к раме, я понимающе улыбнулась — разумеется, это было именно оно.
«Гавань разбитых сердец. Холст, масло. 1730 г.»
Эта картина была анонимной, написанной пять лет назад.
— Нравится?
Я мгновенно обернулась на голос, донесшийся сзади, и случайно задела рукой один из глобусов. Он упал на пол и разлетелся на куски. Мне пришлось отступить и опереться на что-то, чтобы не потерять равновесие.
— Прошу прощения, я не хотела, — сказала я, глядя на капитана Пирса.
Он сидел в кожаном кресле, закинув сапоги на огромный стол, заваленный картами, кляксами чернил и письмами. На его лице читалось безразличие: он приподнял бровь, окинул меня взглядом с головы до ног, а затем перевел глаза на пол — на тот беспорядок, который я устроила.
— Простите меня, — настаивала я, наклоняясь, чтобы собрать осколки.
Он наконец со вздохом поднялся с кресла — даже отсюда я поняла, что это был вздох раздражения, — и опустился на корточки под столом. Теперь он был рядом со мной, мы оба стояли на коленях на деревянном полу каюты: я пыталась собрать осколки, а он изучал меня, словно до сих пор не мог понять, что я такое.
— Что за пират не умеет плавать? — спросил он, подбирая осколок с пола. — Извиняется. — Он схватил еще один кусок. — Не один раз, а дважды. — Еще один. — И наклоняется, чтобы убрать то, что сам же случайно уронил? — Еще один.
Он смотрел мне прямо в глаза, и что-то в его вопросе заставило меня прошептать:
— Я.
Он продолжал смотреть на меня в тишине, и я восприняла это как знак продолжать говорить и попытаться получить ответы, за которыми пришла.
— Ты знал Дару. — Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос, потому что я боялась, что у него может не оказаться ответа для меня.