Круглое окно

Оцените свободу во мне!

Я свободная, вольная птица!

Отродья сионистские отвалите от меня!

Я хочу навеки так забыться,

Я хочу забвенья и огня!

Рыжанская спрашивала, не замечаю ли я в этой херовине искры Божией? Сын ее пронзительно визжал в телефонной трубке: «Положи трубку, падло!»

Рыжанская в детстве отличалась маленьким ростом. Постоянно у нее пахло изо рта. Когда она ходила, внутри нее что-то скрипело и булькало. Над верхней губою у нее росли черные усики, она была глупа и смешлива. Я муштровала ее, как майор новобранца. Меня не устраивало в ней все. Вплоть до резкого запаха ее кожи. Одно в ней меня удовлетворяло: преданность, беззаветная преданность.

Помню, еще в детском саду, выедая сердцевину из семечек, я коварно наполняла пустую семечку какой-нибудь дворовой грязью, склеивала скорлупку и миролюбиво предлагала ей погрызть семечек. Рыжанская брала их, плевалась, харкала, но никогда не ругалась, а всегда глупо хихикала и преданно радовалась каверзе. В хоре я всегда щипала ее сзади, и, когда она вскрикивала и фальшивила, воспитательница гневно обваливалась на нее, а Рыжанская ныла и пукала от страха. За что она меня любила — неясно.

Однажды я повела в туалет своего соседа Сережу Сарманова, семилетнего дурачка с длинной мочкой в ухе, но его мать Марь Иванна перехватила нас у туалета. Долго и удивленно срамила меня, все ж таки я была дочкой доктора, доцента, без пяти минут профессора, и она никак не ожидала от меня подобной гнусности. А я всего-навсего хотела посмотреть, как писает ее сын. Жора Акопян подарил мне зеркальце. Дешевенькое, позолоченное, на ручке. На обратной стороне был масляной краской нарисован вид Кавказа: кусок моря, кипарисы, и написано: «Кавказ». Более пошлого сооружения не видывал свет. В мою голову впервые закралось сомнение в том, что Жора — это бог. Что он умен как никто, умен и красив. В Адлерском санатории я писала ему письма: «Дорогой мой Жора! Мы с мамой отдыхаем хорошо. Тут есть море. На берегу есть пальмы. Вчера мы ходили на рынок и купили айву. В нашей палате 7 человек. Мы любим смотреть на закат. Не грусти, я часто купаюсь, но не забываю тебя, любимый. Ирок».

От него я получила: «Любимая!!! Я тебя люблю. Я все время скучаю за тобой. Я купил тебе красивое зеркальце, чтобы ты отражала в нем свою красоту. Часто я гуляю, где мы гуляли с тобой, и у меня болит живот на берегу Яузы от тоски и любви к тебе. Мы выиграли по тиражу 150 рублей. Тетя Анаит очень рада. А я знаю, деньги — ничто. На них не купишь ни молодости, ни красоты. Ты очень красивая. Я очень страдаю, когда тебя нет рядом со мной. Я думаю о тебе. Скоро нас пошлют на практику. Любимая, твои глаза синее моря! Твой Жорик».

Моя матушка пользовалась большим успехом в доме отдыха. Она всегда пользовалась успехом в обществе, хотя я постоянно сгорала от стыда за нее. Мне казалось, что моя мать — верх несовершенства. Она громко чавкала, некрасиво двигалась и не по делу хохотала. Я беспрерывно осыпала ее зудящими замечаниями. Однако окружающие ее очень любили и вовсе не замечали всех этих недостатков. Они считали ее умной, рассудительной и со вкусом одетой. Моя мама ходила в сером костюме, сшитом в ателье, голубом берете, чуть сдвинутом набок, в крепдешиновой (в горох) кофточке и была, как я понимаю сейчас, действительно очень мила. Жили мы в 16 метрах, в длинной полутемной комнате, в большой многосемейной квартире. Отец писал докторскую диссертацию. Брат лепил портреты и барельефы, изображающие сильных мужчин с выпуклыми бицепсами, я училась в музыкальной школе и тренькала на отвратном инструменте «Красная заря», полностью отшибавшем у меня и музыкальный слух, и музыкальные способности. Какие-то пьесы Майкопара, инвенции Баха для начинающих школ и сонатины Черни. Комната была, как пенал, единственно, что из нее можно было бы сделать целых два пенала — пенал на пенале. Она была очень высокая, четыре с половиной метра. Посреди комнаты с потолка свешивалась люстра в стиле модерн с колпаком из разноцветных стекляшек, что составляло мою гордость и любование: можно было выключить свет настольной лампы, в темноте под потолком загорался таинственный разноцветный стеклянный шар.

Отец спал на раскладушке, между большой полутораспальной железной кроватью, на которой спали мы с матерью, и письменным столом. Будущий доктор наук, так и не получивший докторского звания по причине изгнания из Научно-исследовательского медицинского института, где он работал, в связи с Делом Врачей. Брату места в комнате вообще не хватило: брат спал на квадратном топчанчике в коридоре размером с кухонный столик. Мой длинный гениальный брат никогда не мог распрямиться на своем ложе — надежда всей семьи, отличник учебы и украшение всех студенческих выставок. Закрывался на ночь занавеской, за которой следовали коридорная пыль и темнота. А за ними следовал переход налево в общую кухню, где с пяти утра галдели и жарили котлеты, сплетничали соседки Магдалина Иосифовна, Марья Соломонна и Марь Иванна. Брата кусали клопы, как и всех нас, впрочем; ночью в темноте на него натыкался мой безумный дед в своих шныряниях взад-вперед по коридору между своей пятиметровой отгороженной комнатой и туалетом. Дедушка на старости лет подрядился торговать папиросами с рук. И провонявший старческой мочой, ночной безумной старческой эйфорией, он шарил руками по моему брату, принимая его за своего умершего отца, завернутого в саван, гулко и мерно бубня в темноте слова синагогального еврейского отходняка. Папиросы отмечали путь дедушки, их длинные белые гильзы белели нечетким пунктиром на грязном коридорном полу, дедушка пел козлиным баритончиком еврейские молитвы, штаны его были спущены, борода мелко тряслась, а голова, накануне вымытая в бане по ошибке куском красной мастики, сворованной вместо мыла у невестки Магдалины Иосифовны, эта огненно-красная голова с орлиным носом покачивалась влево-вправо. Неудивительно, что мой брат вырос неврастеником. Отец стелил раскладушку каждый вечер. Выходило, что только у нас с матерью удобное обиталище сна. К разостланной постели можно было протиснуться с большим трудом, в узкую щель между ней и раскладушкой. Это уже было, когда вошли в моду раскладушки, а раньше отец спал на диване, покуда его не выкинули из-за населенности клопами.