Круглое окно

Конечно, я много кого любила, и многие любили меня. Очень уж я красивая женщина. У меня длинные стройные ноги, прекрасная грудь. Я одна из первых в Москве высоких женщин, с меня начались акселератки. А вплоть до 8-го класса была я невзрачной вшивой девчонкой. Я стояла предпоследней в физкультурном зале. И страдала из-за своей невзрачной короткопалой внешности. И вдруг за одно лето, будучи с мамой в Адлере, на юге, в прекрасном санатории, где тучами бродили между беседок с колоннами черные кавказские свиньи и бегали ободранные желтые собаки, и муж какой-то прыщавой дамы говорил мне комплименты, я выросла на 11 сантиметров и вернулась в школу никем не узнаваемая — длинной круглоколенной красавицей. Еще не осознавшей своей красоты, страшно стесняющейся своих неимоверно длинных ног, наиболее страдающей во время ветра и во время театральных спектаклей, когда приходилось держать на весу платье над худыми дикими коленками. Когда мне стукнуло 15 лет, мне сшили платье из светло-сиреневой материи в мелкий горошек, и тут я окончательно поняла, что прекрасна. Моя монструозная подруга восхищенно глядела на меня из глубины зеркала. У нее пахло изо рта.

Представим себе двор, вернее, не один, а сеть небольших каменных пыльных дворов, соединенных узкими переходами, заставленных баками с помойкой, заваленных картофельной шелухой, гнилыми огурцами, скорлупой яиц, жухлыми жадными голубями, какими-то мерзейшими картонками, катушками, рваными башмаками и прочей мерзостью. Один двор перетекал в другой, второй в третий, третий в четвертый, и по всем этим сообщающимся сосудам колесили на велосипедах исполненные бодрости жизни дети, отроки в сандалиях и девочки с бантиками в косичках, трезвоня и петляя между постоянно идущими прохожими, которые составляли необходимое, живое, вечно сменяющееся дополнение, как вода в ручьях, так как дворы были проходные. Классические меловые линии наших игр были истоптаны и смазаны бесконечными ногами: люди вплывали в тела наших игр; когда мы кидали мяч, то попадали в спину прохожего или сбивали чью-нибудь шляпу, или ненароком угождали в чью-либо харю. Неистовство нашей веселости усиливалось гневом случайной старухи. Мы любили игру, называемую «ляги» — мяч стукался об облупленную стену дома, отскакивал, и мы, задрав до неба ногу, должны были перепрыгнуть его полет. В «лягах» я была чемпионом.

В полуподвальных окнах нашего дома прятались мрак и тайна. Окна были неимоверно пыльные. Чтобы заглянуть в них, требовалось долго протирать пальцем дырку. Там были странные длинные полки со свешивающимся тряпьем разного вида, которое гнило годами. Мы с Рыжанской вечно клянчили у прохожих деньги: предметом нашего вожделения был стакан газировки, стоящий 40 копеек. Родители денег нам не давали. Набрав подходящую сумму, мы мчались к газировщицам и, задыхаясь, пили колючую розовую жидкость. Рядом плясал дурачок Яша — он всегда плясал за стакан газировки. Когда он не хотел пить, то бегал по нашему двору, изображая паровоз или трамвай, громко трезвонил и пыхтел.

Часто мы болтались возле выхода из метро. Однажды к нам подплыл замусоленный тип в сером плаще и в элегантной серой шляпе с черной лентой. Подобострастно усмехаясь, он глядел, как мы скакали на одной ноге. Изысканное бледное лицо изгибалось влево и вправо. Нос у него был тонкий, с нежной горбинкой, хрящеватый, породистый, как у Барро. Он долго и странно морщился, извивался, ежился, всем своим видом изображая радостное оживление при виде нашей детской радости.

«Девочки, — сказал он. — Какие вы милые. У меня тоже есть дочурка. Ниночка. Славная такая».

Он снова поежился, распрямился, скукожился, изогнулся, переступил ногами в мешковатых, полосатых брюках.

— Вы хорошие девчурки, — снова сказал он с притворной непринужденностью. — А у меня знаете, что есть?

Мы удивленно посмотрели друг на друга. Нас в нашей детской надменности не интересовало, что есть у этого ничтожного, похожего на мусор человека.

— А у меня есть одна маленькая штучка, — сказал он, блудливо улыбаясь. — Показать? Она у меня вот тут. — Он показал на ширинку. — Пойдемте в подъезд, я вам ее покажу.

Идти в подъезд мы отказались. Но какое-то колкое чувство гадливого любопытства заставило меня взглянуть на него повнимательней. Он трепетно задрожал.

— Вот ты, девуленька, — сказал он. — Сколько тебе годков?

— Девять.

— И моей дочурке девять, — обрадовался он. — Тамарочкою звать. Она очень любит лежать у меня в постельке голенькая. Она без рубашечки любит спать. Ой, у нее такая фигурка ладненькая! Она меня очень любит, моя малышка. Всегда говорит: «Папочка, можно я поиграю твоей штучкой? У тебя такая штучка хорошая. Так мне нравится. Папочка, откуда у тебя такая штучка?» А я говорю: «Вот вырастешь — узнаешь, дочка. В школе расскажут». А вы в каком классе учитесь, девочки?

— В третьем.

— А вам еще не рассказывали, какая у дяденек бывает штучка? Моя дочка всегда мне говорит: «Папулечка, какой ты хороший и какая у тебя штучка замечательная!»

Тут он опять странно изогнулся, как-то витиевато взглянул вбок и неожиданно бодро воскликнул: «А, девочки? Пойдемте, покажу!»

Все это было ново и пахло неизведанной гадостью. Я мигнула Рыжанской: вот, мол, псих. Мы обе захихикали и хотели уйти, но он сказал: «Ой, не уходите, у меня леденец есть». Он вынул из кармана брюк грязный, с прилипшими крошками зеленый леденец, подобострастно протянул его Рыжанской. Та гордо отвернулась. Он отвел нас на скамейку и погладил Рыжанскую по колену. Она покраснела.

Мы с Рыжанской были испорченные девчонки. Фрейд удавился бы от счастья, познакомившись с нами. В уборную нашей тринадцатой квартиры мы ходили только вдвоем. Уборная была крупная, по стенам развешаны ржавые жестяные корыта, велосипеды и половые тряпки. Одна из нас влезала с ногами на унитаз, а другая клала бумажку на пол. И мы принимались сладострастно какать, причем сидящая наверху ощущала себя царицей, издающей царские указы, а какающая на бумажку снизу вожделенно разглядывала вылезающие из отверстия подруги длинные коричневые колбаски.

Сейчас Рыжанская работает главным администратором гостиницы «Восток». Ее невинные анальные увлечения давно сменились нормальной семейной жизнью. У нее муж — кандидат наук, и шибздоватый, как она, сын. Недавно она позвонила мне с просьбой выслушать стихи сына. Она сказала, что не знает, как к этому относиться. Стихи звучали так:

Провалитесь вы, суки проклятые,

Что вы лезете, гады, ко мне?!

Отъебитесь вы, морды пархатые!