Пчелы

Девочка вернулась через два дня, во второй выходной Пирогова. Пес почувствовал ее запах издалека, еще с перрона. Выругал метнувшийся было завилять хвост. Уймись. Девочка больше не пахла ни красными ягодами, ни мятой, ни пирожками. Она пахла влажными простынями, немытой шерстью и сосисками. Запах антипирогова, шедшего сзади, не изменился — табак, контроль, свежие, выглаженные до хруста рубашки. Антипирогов принялся обнимать по очереди пахнущих булочками и сосисками щенков-подростков. Некоторых он обнимал быстро, хлопая по спине, отпускал. Над кем-то, как над девочкой с короткой стрижкой, в страшных черных ботинках «вали отсюда псина», — зависал. Антипирогов приклеивался к девочкам, как пузо к асфальту во время дождя. После объятий подростки махали антипирогову, разбредались в разные стороны. Кто-то группками, кто-то в одиночку.

Его девочка брела одна. Пес сглотнул и на мгновение испугался, что девочка пройдет мимо. Но девочка направилась прямо в его сторону, уверенным шагом, сильным, как ее голос. Пес, сам от себя не ожидая, подскочил и все-таки завилял вышедшим из-под контроля хвостом. Так на собак, наверное, запах сосисок действует — пробуждает любовь, заглушает страх. Пес ни разу за свою трехлетнюю жизнь сосиски не ел. Танюша и Пирогов жили в мире без сосисок. Танюша считала, что в мясорубки на фабрике регулярно падают мыши и крысы. А Пирогов просто предпочитал беляши.

Девочка сняла варежки, присела на корточки, вытащила из бумажного пакета сосиску в тесте, протянула. Девочка пахла тоскливо, по-собачьи, Аленушкиной безнадежностью. Пес завилял хвостом еще сильнее, как вилял, только когда Пирогов протягивал ему полбеляша.

— Это сосиска в тесте. Из Петербурга, — сказала девочка, будто пес сам был не в состоянии отличить сосиску от пирожка.

Пес посмотрел на девочку с укором. Опять очевидное объясняешь?

— Будешь? Это, конечно, не бабушкины пирожки, но все-таки.

Буду! Пес в этот раз не раздумывал, мигом слопал сосиску. Собачий бог наконец-то снова внес его в список любимцев. Заметил. Вспомнил, что он и его народил. Молочно-мясной сосисочный вкус оттенялся слегка сладким тестом, пьянил, как Пирогова пьянила квашеная капуста, единственное, чем он с псом никогда не делился. «Ты такое не будешь, брателло. Ферментация!» — Пирогов важно поднимал кривой мозолистый палец вверх, тряс им. Девочка осторожно погладила пса по голове, он ей на этот раз разрешил, вздохнула и пошла прочь. С вокзала. И из его собачьей жизни.

Дожевав сосиску, пес обернулся на пироговскую будку, а потом сделал то, чего за последние полтора года не делал ни разу. Покинул вокзал. Почему именно в этот момент он вдруг разрешил себе покинуть вокзал, пес объяснить не мог. Просто знал, что должен довести девочку до дома. Должен ее защитить. Не из страха. Из любви. Должен проследить, чтобы девочка дошла до дома целая и живая, не утопилась по дороге, как Аленушка на картине. Васнецов изобразил Аленушку за мгновение до смерти. Это было и Пирогову ясно. Ожидание отпугивало, цепенило, отторгало тебя от жизни. Пирогов все равно будет только завтра, он успеет вернуться. Он оставит метки по пути.

Метки от вокзала пес расставлял тщательно, со знанием дела. Каждый четвертый столб. Жаль, что метки ему так и не пригодились. На вокзал пес больше никогда не вернулся. Собачий бог кроме сосиски послал ему в день, когда в третий раз зацвела табачная трава, не только девочку. Собачий бог послал ему то, о чем пес даже не мечтал — боялся, не верил, — свою собственную стаю. Ровно из четырех человек, чтобы пес мог за всеми следить, всех пересчитывать. У пса появилась своя Бабушка, которая пекла самые вкусные на свете пирожки и кормила его пять раз в день лучше, чем, по разумению пса, кормили в собачьем раю, свой Дед, которого нужно было ждать, сидя возле «копейки», когда они вместе ходили по бабкиному списку за покупками, своя мама, которая опускала ему в шерсть теплую руку и называла ну-ты-чучелом, а он лизал ей за это ступни с выпирающими косточками, — и своя Девочка.

Девочка вымыла его шампунем, Бабушкиными отварами, смешала его запах со своим, приручила. Пес теперь был естественного цвета, бело-рыжего, и пах точь-в-точь как девочка, красными ягодами, мятой и черносмородиновым листом. У пса даже появилось имя. Оказалось, что он как две капли воды похож на черного лохматого мужика в берете с дедовской желтой футболки. Новое имя не имело ничего общего с тем первым, мягким, похожим на вдох именем из прошлой жизни с Танюшей. Новое имя звучало ярко, обстоятельно, степенной поступью васнецовского Серого волка. Имя в четыре шага. Имя вожака стаи. Имя — заклинание счастливой собачьей жизни. Че-ге-ва-ра.

Когда пес засыпал ночью в дальней комнате рядом с креслом-кроватью девочки, ему иногда снились Пирогов, бутерброды, беляши, сухарики, гречка с тушенкой, и, проснувшись утром, пес обещал себе снова и снова, что обязательно навестит Пирогова на вокзале. Но его собачью память будто залила жидким воском заботливая Танюша, жизнь два через два совсем спуталась. И он, как ни пытался, никак не мог вспомнить, когда у Пирогова смена, а когда начинаются выходные.