Пчелы

Дурацкий конкурс. Ей дали грамоту за участие. Чертову грамоту за участие. «О, капитан, мой капитан!» Машка со своей Красной Шапочкой заняла первое место, получила золотой кубок. Какая девочка! Талант! Сияющий Гудвин. Полине тоже места не дали, но ее особо отметил декан факультета иностранных языков, пригласил учиться: «Какие смыслы! Как вы это отыскали?»

Дурацкая Полина. «Попросишь Полину?» Он пришел к ней в номер после конкурса. Стая чаек молча, покорно вздымалась над рекой и опускалась обратно, точь-в-точь как руки скрипачей, играющих «Танец рыцарей» Прокофьева в Мариинке. Балкон последнего яруса. Только оркестровую яму и видно. Рука на коленке. Чья? На чьей? Чаечно, чуждо, чересчур. Надменная река лопала ледяные чирии. Разорванная черная кожа реки сочилась ледяной сукровицей, латала раны. «Нам бы было так весело втроем, ты не находишь?» Она не находила. Ни слов. Ни смелости сказать, что она ненавидит Полину, ненавидит всем телом, запредельно, убийственно, больше Настьки, больше всех на свете. Недокуренная сигарета в пепельнице. В Петербурге Гудвин курил Gauloises, не Camel. «Поговори с Полиной».

Дурацкая кондитерская «Север». Толпа у входа.

Каждый сам себе царь и верблюд. Нет, верблюд, не царь. Толстые тетки-официантки с лицом уродца из Кунсткамеры шлепают тарелку с пирожным на стол так, будто столу пощечину влепливают. Хрусткую. Тяжелую. Пирожное невкусное, слишком сладкое. Стоит как целый обед в столовой.

Дурацкий Невский, оскаленный, неуютный.

Усатый мужик на большом плакате рекламирует брачное агентство. Его лоб весь заклеен розовыми, желтыми листовками. На них одно слово «Куколки» и телефон. Петербург — город куколок. В гостинице им с девчонками в номер под дверь запихнули красную визитку: «Куколки. Приятный отдых».

Под мужиком с усами — попрошайка. Молодая женщина в тельняшке с дочкой возраста Веронички. Рядом в желтой картонной коробке Lipton Yellow Label Tea пищат грязные котята. Им и месяца нет. Банка собачьего корма. Девочка засовывает туда палец, вынимает, облизывает. «Людидобрыепомо-гитеунасукралиденьгипомогитебогарадиспасите-людидобрыепомогите».

Пересечение Маяковского и Некрасова. Маяковский и Некрасов могли пересечься только в этом дурацком городе. «Мы в булочную, ты с нами?» Аглая мотает головой. У нее еще позавчера закончились деньги. Остается одна. Машка хохочет в булочной так громко, на улице слышно. Аглая отходит.

Сквер. Тут тоже Маяковский. Бюст. Мраморный. Прямой. Тревожный. Шесть заплеванных и зассанных лавочек вокруг оккупированы алкоголиками. Или наркоманами. Гудвин говорил, здесь торгуют. Аглая алкоголиков от нариков не отличает. Аглая видела только алкоголиков. Так папиных друзей мама называла: «Алкоголики чертовы!» Все курят и харкают. В этом городе все курят и харкают. Даже у них, в Подмосковье, in the middle of nowhere, чище. Опухшая, как расквашенная губа, женщина. Шерстяные носки, резиновые шлепки с надписью Adidas. Смотрит в одну точку, жует рогалик из булочной, медленно и отрешенно. Ее собутыльник курит и харкает. Он задирает верхнюю губу, пропускает пенящуюся слюну сквозь верхние прореженные жизнью зубы, выдувает. Пш-ш-ш-тьфу. Пш-ш-ш-тьфу. Потом зажимает одну ноздрю — выдувает зеленое, другую — снова зеленое. Аглая отворачивается, задирает голову на Маяковского. Маяковский на алкоголиков не смотрит. Хмурит свои выдающиеся каменные брови на устало-розовое пятиэтажное здание впереди. Хотя бы симметричное. В относительно хорошем состоянии. Все развалили.

Ничего не достроили. Инцидент исчерпан. Советская лодка разбилась о человеческую сущность.

Не мамин Петербург. Подмененный.

На голове Маяковского топчутся четыре голубя. Под каменным глазом течет слеза голубиного помета. Маяковский весь в подтеках и помете, как и сквер, и его дом, и весь этот дурацкий город. Попробуй заявись так на Жуковского, 7. Тут же Лилечка запрет на ключик дверь, выставит на угол Невского, к Аничкову, орать рыбой в Фонтанку, накапливать творческую энергию. Голубиный помет имеет антисептические свойства. Дед так говорит, собирает на удобрение. На Маяковского антисептик работает с обратным эффектом — не убивает инфекции, превращает великое в жалкое, разъедает. Как Лилечка. Как Полина.

Аглая помнила Маяковского другим. Любила его другим. Широкоплечим, громким, бескомпромиссным. Но такого в этом городе не имелось. Такой жил в Москве.

Аглая опускает взгляд. На соседней лавочке трехлитровая банка. В ней нет ни огурцов, ни помидоров, ни даже вишневого компота с косточками. В желто-зеленой горько пахнущей жиже в два слоя плавают сигаретные бычки. Интеллигентность петербургских лавочных алкоголиков. Харкать и сморкаться повсюду вокруг себя, а бычки кидать в банку. Аглая снова поморщилась. Снова заныли коленки.

Дурацкий, дурацкий город.

— Я тебе купила… — Полина стояла рядом, протягивала веснушку с изюмом.

Аглая посмотрела сначала на веснушку, потом на Полину. Не узнала. Смотреть сейчас на Полину было как засунуть нос в трехлитровую банку с бычками — горько, гнило, гадко. Аглая покачала головой:

— Спасибо, я не ем изюм.

Аглая пожала плечами, натянула губы улыбкой Маяковского Осе и быстро пошла к Гудвину. Он махал им пакетами сосисок в тесте, рогаликов и бубликов с маком. Весь этот дурацкий город оказался памятником Маяковскому. Вроде с виду красивый, из розового мрамора, а остановишься, присмотришься — один голубиный помет и гниющие в банке сигаретные бычки. Очень хотелось домой. Очень.

* * *

В городе началась весна. Асфальт высох. Возле пироговской будки зацвела мать-и-мачеха. Танюша называла мать-и-мачеху табачной травой. Собирала. Сушила. Пила для профилактики инсульта. Напрасно, получается. Профилактировала, профилактировала, да не выпрофилактировала. Не сработала табачная трава. Не уберегла Танюшу.