Пчелы

«Лазер» твой совком воняет, понял?! Это как шины расплавленные от копейки курить. А я совок на дух не переношу. Буа… — Вера-Маша подставила два пальца рогаткой к открытому рту, изобразила тошноту.

Борька сморщил нос и опять сплюнул в раковину. — Вот та, что рыженькая, хороша, но и брюнеточка тоже… Я б им все-таки вставил, если б они постарше были.

У Борьки была черная шевелюра, мочалка молодого, еще не съехавшего с катушек Майкла Джексона. Высокие черные тонким коромыслом вскинутые брови. И черные усы, ниточками спускающиеся ниже рта. Вера-Маша зависла, странная мысль, не мысль даже, а неконтролируемый импульс, сигнал, запрос был послан телом прямиком в мозг, пробил: хороший ли Борька любовник? Да черт его знает, ответила сама себе Вера-Маша, черт его знает, пока не попробуешь, не поймешь… Щуплый такой, конечно. Как повезет, от ловкости и мастерства многое зависит, а не от комплекции. Лотерея.

— Я тебе сказала, дебил. Ты знаешь, кто у нее отец? Тем более она того… Депрессивная. В дурку хочешь? Или сразу на кладбище?

— Чего? — не понял Борька.

— Депрессивная, в дурке лежала. Ее лечили… В Москве. Папаша сдал. По десять косарей в день профессору-шарлатану еще за это отваливал, девки рассказывали. Ему какой-то друган насоветовал. Бл… — Вера-Маша осеклась. Вспомнила светлый взгляд сэнсэя. — Блин! Таких друзей — за хуй да в музей! — Вера-Маша задумалась, является ли слово «хуй» матерным, но, не найдя точного синонима в своем вокабуляре, решила, что нет. — Так что ты ее трахнешь, а она тебя прирежет потом. А не она, так папаша из-под земли достанет и… — Вера-Маша не договорила, затянулась.

— Вот же напридумывали, — хмыкнул задумчиво Борька. — Депрессия-шматессия. Вот мы ж, Вер, жили без всяких депрессий, и ничего. Этих девиц на общественно-полезные работы отправлять нужно. Посмотри на них… Акселератки! На таких пахать нужно. — Борька поморщился. Он комплексовал из-за своего низкого роста. Высоких баб не любил. Красивых тоже. А Серегина девчонка была высокая и красивая. Как и ее отец. Устав валандаться с сигаретой, Борька затушил бычок о плиту. — А чего у нее депрессия-то эта?

Вера-Маша сложила руки на груди и зевнула, хотелось спать. Вчера до ночи сериал «Клубничка» на кассетах гоняла. На старого Шурика смотреть было тоскливо, конечно, никого возраст не щадит, ни баб, ни мужиков, но сериал был про кафе, как у них почти, смешной. Вере-Маше нравилось. А потом этот английский фильм еще, где красивый кудрявый мужик, похожий на ее сэнсэя, из пруда в белой мокрой рубашке вылезал. Вот такого бы Вере-Маше для «чем сердце успокоится». Такой бы ее потянул. Это и по росту, и по мокрым штанам было понятно.

И имя у него решительное, мощное — Марк. И отчество хорошее выйдет — Маркович. Вера-Маша мечтала о сыне.

— Так это ж дочка местного авторитета, ты не знал? Вон шмот какой! Ты глянь. Все забугорное. Где деньги, Зин? Это тебе не сигареты «Лазер», это фирма. — Вера-Маша ласково посмотрела на свои сапоги. — Я папашу ее тут с бабами часто в кабачные смены по ночам вижу. Жалко девку. Сергей-то этот хоть и из интеллигентных, по Европам разъезжает, а баб окучивает, вот как ты, без разбору. Кобель русский обыкновенный. И девочек ему подавай модельной внешности, но хоть не малолеток, слава тебе господи. Он всех наших перетрахал давно. Мы уж из соседних городов ему заказываем. У него пунктик, он больше одного раза одну и ту же ни-ни. Принципы. Девки мне плачутся постоянно. Они его любят вообще, он им платит тройной тариф и подарки привозит, но все время новых подавай. Маньяк, может, какой скрытый. Вон и дочь у него психическая. Хоть и вежливая, конечно. Да и матери нет. Жалко девку. Ее бабка воспитывает, такая цаца надменная, мама не горюй. Она к нам никогда не заходит, брезгует.

— Вот дерьмо. — Борька задумчиво погладил усы и поправил поварскую шапочку.

— Да, Сергей — хороший мужик, добрый. Он нам на месяц вперед ее обеды оплачивает. Все говорит, что ни пожелает, Верочка, приготовьте. Он меня Верочкой называет и духи привозит из Парижу. Чувствуешь? — Вера-Маша задрала голову, наклонилась и подставила шею Борьке прямо в нос.

Тот понюхал и мечтательно чмокнул. Вера-Маша благосклонно взглянула на Борьку:

— То-то же. Французские!

— Ты, Верка, Новым годом пахнешь, как шампанским облилась, — расплылся в улыбке довольный Борька.

— Дурак, сам ты… шампанским. Это же Dior. Dolce Vita. — Вера-Маша, как гимнастка лентой, нарисовала сигаретой в воздухе спираль. — У меня еще Poison есть. Но я его на дзюдо только.

— Верка… — Борька вздохнул. — У меня простой уже месяца полтора, я больше не могу. Чё делать-то? Так хуй совсем засохнет. Вот и ты так вкусно пахнешь этой своей дольчей витой, уж на тебя готов наброситься. — Борька, не глядя на Веру-Машу, вытянул вбок руку в белом поварском халате, положил Вере-Маше ладонь на правую грудь и тихонько по-жмякал, словно персик на базаре на зрелость проверял. Спелый, мягкий, сочный будет.

Ты дебил, что ли? — Вера-Маша от неожиданности аж бычок на пол уронила. — Шуруй давай обед девчонкам готовь, герой-любовник недоделанный. Полина всегда сэндвич с этой, с курицей и перцами, заказывает. И не смей прошлонедельную, новую жарь, понял? Все только самое свежее! — Вера-Маша погрозила Борьке пальцем, увешанным золотыми кольцами. — А еще раз до груди моей своими лягушачьими лапками дотронешься, я тебе их оторву и в жопу засуну, понял?! Чтоб ты и сам себя е… — Вера-Маша запнулась. — Сам себя чтоб не смог.

Борька почесал грустно затылок, вздохнул, сплюнул в раковину и, махнув на Веру-Машу рукой, поплелся к холодильнику. Вера-Маша наклонилась поднять с пола бычок, но вместо бычка ладонь сама потянулась к груди, туда, где ее тискал Борька. «Я бархат пробую, какой он обработки», — вспомнились слова Григория Александровича, вожатого в лагере. Под ладонью, в груди, все клокотало и пузырилось, как «Советское» шампанское, и было по-бабьи тепло, сладко, по-дольчевитовски.

* * *

Папа позвонил вечером, первый раз с мая. Полина оказалась права. Конечно, позвонит.

— Ал. Ло. Ал. Ло. — Папин голос произнес звонкий сонорный «л» твердым, глухим «х», совершенно невозможным для сонорных звуков образом. Не поется. Не тянется. Преграда во рту есть. Учительница в первом классе, Марина Николаевна, говорила о звуках так, будто они были живые. Михаил хохотал, а Михей хихикал.

— Да. — Аглая сжала трубку. Жив, получается. Откуда Полина знала, что папа позвонит?