Пчелы

В университете с ним это случилось дважды. С Марго — никогда. А вот с пчелами… Пик сытости, блаженства и уродливого, перекашивающего жизнь ужаса. Одномоментность. Луна, загораживающая солнце. Солнце, рвущееся наружу. В такие моменты у него до онемения леденели ступни. Он переставал их чувствовать, совсем, будто ему их отрубили по щиколотку. Тигр поднимал свое мощное тело, покидал клетку. Он знал, что сейчас пчеле придется поработать. Они не знали. Им лучше было не знать.

Да и случалось это редко. За последний год всего два раза. С А. И с безотказной Н в день, когда хоронили мать. Он угостил Н мороженым. Она, всхлипывая, съела два стаканчика.

Но эрос никогда не был главным видом любви. Эрос просто притуплял голод, соединял его с пчелами, укреплял стенки улья.

Он долго пытался понять, что чувствует, когда пчелы ломаются — «пожалуйста, перестаньте», — умирают или отказываются умирать. И понял — что уже ничего. Привык. Ни боли. Ни разочарования. Ни ненависти. Погружался в пустоту. Полную. Первичную. Пустоту тигриной клетки, из которой не выбраться. Уходил.

Раз пчелка

Сидит на цветке.

Два пчелка

Улетела к реке.

Пчелы улетали неожиданно, не предупредив. Столько сил было вложено в каждую. Столько меда обещано.

Три пчелка

Уже умерла,

Пчелку четыре

Она назвала.

Одна бросила его, уехала учиться в Голландию. Никогда больше не писала. А когда он написал ей сам, просто так, узнать, как дела, ничего не ответила. Ни слова.

Четыре пчелка

В мед превратилась.

Пять пчелка

С шестою сразилась.

Вторая приходила с замазанными тональником синяками из дома. Хотела, чтобы он заметил. Он не замечал, он терпеть не мог насилие над детьми.

Семь пчелка

К липе летит.

Восемь пчелка

В поле лежит.

У третьей оказалась слишком прозрачная кожа на пояснице, похожая на тонкость плетения мутных сот. Она смотрела на него своими пчелиными глазами и молчала.

Девять пчелка

Пергу уложила,

Десять пчелка

Матку убила.

После Петербурга это стало очевидно. А не успеет отлетать положенные пчеле часы. Хотела, видно, что хотела, но не могла. Красивая, нежная, умная. Рано. Он увидел в ней лишь будущую пчелу, тень будущей личинки, не удержался. У А была слишком прозрачная кожа. Год. Нужно было подождать один год, подрастить, обучить. Прикормить. Ласково. С руки. По чуть-чуть. Не сдержался. Потерял контроль. Он вел себя с А как ребенок, который так ждал новую игрушку, так о ней мечтал, так хотел заполучить, что, как только получил, тут же сломал. Пчелы полиморфны. Каждая имеет потенциал стать в улье кем угодно. Но каждую нужно взять в улей в свое время. Каждую взрастить по-своему. Это был важный урок для него. В следующий раз он будет осмотрительнее. Дело не в возрасте. Обидно. Он на нее рассчитывал. У нее был потенциал стать его медом хотя бы на пару лет. Смотрела на него просто, восхищенно, не моргая. Откроет большие янтарные глаза и смотрит. Он старался, очень. А все делала. Вставала. Садилась. Ложилась. Делала все, что бы он ей ни говорил. Но как-то жутко, холодно, солдатиком, как он в детстве, на пятидневке.

Он не верил ни в астрологию, ни в Бога, ни в экстрасенсов. Но он верил тигру. Когда ему снился тигр, пора было пчелку отпустить. Еще один нумер. Проходной. Не И. Обманула. Себя обманула, что готова. Его обманула, что готова. В Петербурге, когда он попросил ее помочь с Полиной, она заплакала. Он не любил, когда пчелы плачут. Это было жалко, нечестно. Он вздохнул. Он знал алгоритм действий. Злых пчел из улья выселить, добрых подселить. В Москву он ехал с Н. Радостно и легко. Когда он вышел на вокзале, уже все решил. Стипендию он даст Н. В Н так много меда, так много радости, так много жизни. А он отпустит. Пока.

Но место в улье не может пустовать. Улей — это живая система. Улью нужны пчелы.

А я пчельником родился, не на шутку рассердился, пчелы все мне надоели, кроме…

Полина.

Он повторил ее имя вслух три раза.

Полина.

Полина.

Улыбнулся. Имя-заклинание. Он принялся полировать ее имя языком. Полина. Судьба харкнула счастьем. Лежа в кровати, он видел на потолке, в светотени ветвеногих прутьев английское pollinate. Он вытягивал вверх руку, обводил указательным пальцем липово-желтую, лопающуюся придыханием Р, пропевал округлую, ореховую О цвета слоновой кости, переходил к ровным лазоревым палочкам двух L, полоскал горло настоем яблочнозеленой I, упираясь кончиком языка в альвеолярные бугорки за зубами, успокаивался, N, закрывал глаза, отпускал контроль и падал в первородный, изначальный крик любого младенца, асинхронный, аритмичный, апельсиново-алый А-А-А, оповещающий изможденную родами мать о том, что он уже здесь, что он уже сделал первый вдох, что он немедленно, безотлагательно требует положенную ему по праву рождения, по праву еще пульсирующей между ними, еще живой пуповины, ее материнскую любовь, настоящую, животную, безусловную. Всю. До капли.

Полина была первой пчелой, имя которой он не хотел усечь до одной буквы, хотел оставить целиком. Полина.

Он был терпелив. Пятидневка научила его ждать. Он всегда дожидался. А когда становилось совсем невмоготу, просто принимал лекарство. «Матушка, матушка, что во поле пыльно?» Смолы, воск, пыльца. «Сударыня матушка, что во поле пыльно?» Секретные челюстные железы его пчелок работают бесперебойно. «Дитятко милое, кони разыгралися». Производят лекарство. «Матушка, матушка, надвор гости едут». Темно-бурое. Горькое. С древесным запахом. «Сударыня матушка, на двор гости едут!» Похожее на тот твердый пластилин, из которого пыталась заставить его лепить Клаша Юрьевна. «Дитятко милое, я тебя не выдам!» Его… радость. «Матушка, матушка, на крылечко идут». Его прополис.